Глава 10

Глава 10

КИРА

Гоша сбрасывает вызов, и на его лице появляется выражение человека, только что проглотившего ежа.

— Проблемы? — спрашиваю, хотя по его напряжённой челюсти ответ и так очевиден.

— Небольшие. Семейные, — выдавливает улыбку, которая выглядит так же естественно, как ёлочные игрушки на кактусе. — Родители волнуются.

И тут же морщится, словно от зубной боли.

Пытаюсь вернуть наше хрупкое равновесие. То самое, где мы сидим на разных концах дивана, а между нами гудит шальное электричество невысказанного. Но момент ушёл. Словно спугнули редкую птицу. Гоша теперь весь внутри, в своих мыслях, а я осталась снаружи.

И тут раздаётся пронзительный звонок в домофон. Так звонят люди, которые уверены, что им должны открыть ещё до того, как они нажали на кнопку.

Гоша вздрагивает и смотрит на меня с отчаянием, которого я у него ещё ни разу не видела. Даже когда медведь сделал из его ноги оригами.

— Не открывай, — шепчет он.

Слишком поздно. Я уже стою у трубки.

— Кто? — спрашиваю в пластиковую мембрану.

— Откройте, — отвечает ледяной женский голос, в котором столько металла, что хватило бы на небольшой памятник Железной Леди. — Мы к Георгию.

Не поняла... Смотрю на Гошу. Он обречённо закрывает глаза.

Нажимаю на кнопку.

Успеваю только накинуть свой самый приличный домашний халат, когда в дверь начинают ломиться. Именно ломиться — короткими, властными ударами, от которых мои соседи точно уже составляют коллективную жалобу.

Открываю, и в мою крошечную прихожую врывается ураган категории «Инна Павловна».

Сначала в квартиру входит облако дорогих духов. От их запаха мои скромные суккуленты на кухонном подоконнике, кажется, немедленно начинают увядать и писать завещание. Аромат называется, должно быть, «Императрица на троне» или «Деньги пахнут именно так». За духами материализуется сама их владелица.

Высокая, идеально уложенная блондинка. Хотелось бы знать: если я чихну, с её накладных ресниц осыпется иней презрения? Каждый её ноготь наманикюрен до состояния боевого оружия, каждый волосок уложен с помощью, вероятно, личного парикмахера и силы воли. Она окидывает мою прихожую взглядом, которым обычно энтомолог разглядывает особо противное насекомое перед тем, как прихлопнуть.

— Так вот где ты прячешься, — произносит, глядя не на меня, а куда-то сквозь меня, на сына, который пытается слиться с моим диваном и провалиться сквозь пол.

За её спиной, заполняя собой весь дверной проём (и это, поверьте, проём внушительный для панельки), материализуется его отец.

По званию — бог его знает, но по сути — генерал до мозга костей. Высокий, седой, с лицом, высеченным из камня теми же скульпторами, что ваяли монументы вождям. Осанка, от которой хочется немедленно встать по стойке смирно, прокричать «Никак нет!» и принять двадцать отжиманий на кулаках. Он молча входит, и моя квартира, и без того не претендующая на звание хором, съёживается до размеров картонной коробки.

Его серые, внимательные глаза скользят по периметру с цепкостью профессионала, а не с материнским презрением, отмечая плотную дверь с тремя замками и задерживаясь на моей бите, которую я так и не убрала из угла прихожей. На долю секунды его губы изгибаются в одобрительной полуулыбке, но это мимолетное выражение исчезает быстрее, чем я успеваю убедиться, что не галлюцинирую.

— Отец. Мама, — хрипит Гоша с дивана. — Что вы здесь делаете?

— Спасаем тебя, сын, — рубит генерал. Голос у него такой, что им можно крошить бетонные блоки без дополнительных инструментов. — От чего, пока неясно.

Мать тем временем уже проходит в комнату. Она скользит по моему скромному ламинату в своих изящных замшевых лодочках, будто боится подцепить заразу. Её глаза-сканеры методично проходятся по книжным полкам, по моим ироничным постерам, по дивану с пледом, на котором сейчас распластался её сын.

— Миленько, — цедит сквозь идеальные зубы. — Очень… компактно, — пауза перед последним словом достойна премии «Оскар». — Ты ведь психолог, деточка? — наконец удостаивает меня прямым взглядом ледяных голубых глаз. — Должна понимать, что мужчине после травмы нужны простор и надлежащий уход. А не вот это вот… всё.

Моя жизнь, моё укрытие, выстроенное потом и нервами королевство в сорок восемь квадратных метров сейчас оказалось под ногами двух чужих слонов в посудной лавке. И хотя внутри всё закипает, я заставляю себя спокойно дышать и держать лицо, ведь это моя территория, и хозяйка здесь я.

— Чаю? — предлагаю с самой милой улыбкой, на какую способна, когда меня оценивают как особь второго сорта. — Или предпочитаете сразу перейти к допросу с пристрастием? У меня как раз бита в коридоре стоит. Для особо сложных случаев.

Глаза генерала на секунду вспыхивают неожиданным интересом. Он смотрит на меня внимательно, а вот мать поджимает губы, и они превращаются в тонкую ниточку, перечёркивающую нижнюю часть лица.

— Георгий, немедленно собирайся, — командует отец, всё ещё не сводя с меня глаз. — Машина внизу. Врач ждёт в нашем загородном доме. У тебя будет лучшая палата, круглосуточный уход, реабилитация с массажистом.

— Я никуда не поеду, — тихо, но твёрдо говорит Гоша. — Я останусь здесь.

Мать медленно, с механической плавностью поворачивается к сыну.

— Что, прости?

— Я. Останусь. Здесь, — повторяет, глядя прямо на отца. — Кира спасла мне жизнь. Я ей доверяю. И она обо мне заботится.

Осознание того, что он защищает не просто себя, а именно меня, заставляет моё сердце сделать кульбит, достойный олимпийской гимнастки.

— Заботится? — голос «Инны Павловны» натягивается, как перетянутая гитарная струна перед разрывом. — Эта девица? — произносит будто синоним чего-то неприличного. — Георгий, ты в своём уме? Посмотри на неё! Ты — Поляков! Твой отец — уважаемый человек! А ты связался… с ней!

Она указывает на меня пальцем с идеальным бордовым маникюром, и этот палец похож на дуло снайперской винтовки, направленное мне в лоб.

— Она не такого круга, Георгий! Неподходящая партия!

Неподходящая. Круг не тот. Все мои старые страхи и стены, которые я возводила и укрепляла годами, трещат по швам. Я стою в собственном доме, и меня оценивают, как товар на барахолке, и выносят вердикт: второй сорт.

— Здесь мой дом, — говорю тихо. — И здесь я решаю, кто и какого круга. Если вам не нравится обстановка, дверь вон там, — указываю подбородком на выход. — А если вы ещё раз повысите голос на меня или на Гошу в моих стенах, я помогу вам найти выход быстрее с использованием подручных средств. У меня хороший замах.

Генерал долго и изучающе смотрит на меня. Выдерживаю этот молчаливый поединок глаза в глаза, не моргая и не отступая, потому что на своей территории я не отступаю.

— Поехали, Анатолий, — вдруг отрывисто бросает «Инна Павловна», натягивая на лицо маску ледяного презрения, достойную королевы Эльзы. — Здесь всё ясно. Он ослеп, но пелена спадёт. И тогда будет поздно.

Они разворачиваются синхронно, словно на военном параде. Генерал проходит мимо меня к выходу и на долю секунды задерживается. Его жена уже в прихожей, копается в своей сумке. Он наклоняется ко мне совсем чуть-чуть и басом, который слышу только я, выдыхает:

— Хорошо держишь удар, девочка, — и незаметно, пока жена не видит, показывает мне большой палец вверх.

Стоит мне растерянно моргнуть, как он уже выпрямляется с непроницаемым выражением лица, а следом хлопает входная дверь, оставив нас с Гошей наедине в давящей тишине.

Я стою посреди комнаты, и руки дрожат. Адреналин, бушевавший в крови последние десять минут, схлынул, оставляя после себя горечь и унижение. Липкое, мерзкое чувство недостаточности.

— Кира… — начинает Гоша.

— Заткнись, — обрываю. — Просто заткнись, Поляков.

Поворачиваюсь к нему, и вся обида, которую я так старательно сдерживала перед его родителями, прорывается наружу.

— Что это было?! Что, чёрт возьми, это сейчас было?! Ты притащил в мой дом своих аристократов, чтобы они указали мне моё место? Чтобы объяснили, что я «неподходящая партия»? Что я, видите ли, из неправильного круга?

Голос срывается, но я продолжаю.

— Я вообще тебя к себе не звала! Я строила эти стены, чтобы ни одна сволочь больше не смогла причинить мне боль! А ты влез сюда на своём троянском коне с гипсом и притащил за собой целую армию! Я не хочу быть причиной твоего разлада с семьёй! Не хочу быть «девицей с фиолетовыми волосами», из-за которой ты пошёл против родителей!

Задыхаюсь, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Уходи, Поляков. Собирай свои вещи и уходи к маме с папой в свою загородную палату с массажистом.

Гоша молча смотрит на меня. Потом, кряхтя, начинает подниматься с дивана.

Процедура напоминает запуск космического корабля. Сначала он придвигает один костыль. Потом второй (и чуть не роняет мою любимую напольную вазу). Опирается здоровой ногой. Гипсовая торчит в сторону, как сломанная антенна. Он пытается сделать шаг, его нога цепляется за угол журнального столика. Ругается сквозь зубы и делает ещё одну попытку. Почти падает, хватается за спинку дивана и издаёт звук, напоминающий раненого моржа, выбирающегося на льдину.

— Поляков, ты чего творишь? Сядь, ты ж себе…

— Нет, — бросает сквозь сжатые зубы.

Наконец доковыляв, он останавливается прямо передо мной, огромный, раненый, нелепый с этой белой колонной гипса и диким взглядом. Смотрит на меня сверху вниз.

— Моя семья — не они, — говорит тихо. — Именно поэтому я свалил от них как только мне стукнуло восемнадцать, и не общался уже пару лет. Моя семья — те, кому я доверяю. Тот, кто не предаст. Тот, кто будет сидеть со мной в ледяной избе и не даст замёрзнуть. И я сам выбираю свою семью.

Протягивает руку и осторожно, будто боится, что я разобьюсь, убирает прядь волос с моего лица. Кончики пальцев задевают мою щёку, и я вздрагиваю.

— И я выбрал тебя.

Плотина прорывается. Слёзы, которые я сдерживала, кажется, всю свою чёртову жизнь, хлынули потоком. Закрываю лицо руками, потому что не в силах вынести его взгляда — невозможной, невыносимой нежности, от которой больнее, чем от любого оскорбления.

— Я… я не могу, — шепчу сквозь рыдания. — Я не умею доверять.

— Почему?

— Боюсь, что любой, кто подойдёт ближе, увидит, что я — «слишком». И сбежит.

Гоша притягивает меня к себе. Осторожно, но крепко. Прижимает к своей широкой груди, и я утыкаюсь носом в его мягкую футболку, которая пахнет им, стиральным порошком и моим домом. Его большая тёплая ладонь гладит меня по голове, запутываясь в волосах.

— Глупая, — шепчет мне в макушку, и от тепла в этом слове у меня подкашиваются колени. — Я влюбился в тебя именно потому, что ты — «слишком». Слишком смелая, слишком дерзкая, слишком живая. Ты как лесной пожар. Невозможно не заметить. Мне не нужна тихая и удобная. Мне нужна ты.

Его руки соскальзывают с моих волос на лицо, и он мягко отстраняет меня от своей груди, заставляя посмотреть в его потемневшие, серьёзные глаза, в которых не осталось и капли привычной иронии. Большими тёплыми пальцами он бережно стирает с моих щёк солёные дорожки.

— Ты не «слишком». Ты — в самый раз.

Его поцелуй обрушивается нежностью, словно Гоша боится меня сломать, и его тёплые губы настойчиво исследуют мои, успокаивая, но как только я робко отвечаю, хватка его губ мгновенно становится глубже и требовательнее. Упираюсь ладонями ему в грудь, отстраняясь на один прерывистый вдох, и мы оба тяжело дышим, замирая в сантиметре друг от друга.

— Поляков, это… не так просто, — шепчу, заглядывая ему в глаза. — Одним поцелуем ты не сотрёшь мою паранойю и недоверие. Не так всё работает.

Он смотрит на меня серьёзно, и его рука на моей талии сжимается крепче.

— А я и не собирался, — отвечает низким голосом. — Я собирался целовать тебя, пока ты не разучишься считать, и не поймёшь, что я никуда не сбегу. Сколько времени потребуется — столько и буду.

Его слова срывают последний внутренний засов с петель, и, посылая к черту его родителей, свое прошлое и все выстроенные с таким трудом бастионы, цепляюсь за его плечи и снова впиваюсь в губы, отвечая яростно, голодно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю тоску по близости и отчаянное желание наконец быть принятой.

Гоша хрипло стонет прямо в мой приоткрытый рот, и его язык тут же проникает глубже, требовательно и по-хозяйски, пока пальцы зарываются в мои волосы, властно притягивая меня вплотную, не оставляя ни малейшего зазора между нашими телами.

Он подхватывает меня под бёдра одной рукой (вторая держит костыль), делает неуклюжий прыжок на здоровой ноге к дивану и буквально падает вместе со мной на мягкие подушки.

Я оказываюсь под ним, прижатая его тяжёлым, сильным, горячим телом. Его загипсованная нога нелепо торчит в сторону и живёт своей жизнью. Он пытается устроиться удобнее, нога делает широкую дугу и...

ГРОХОТ.

Гипс сметает с журнального столика стопку моих книг. Одна из них, особо тяжёлая, падает на мою напольную вазу. Ваза чудом устояла.

Мы замираем, глядя друг на друга, и эта секунда растягивается, прежде чем нас прорывает, и мы начинаем... ржать.

Его грудь под моей щекой трясётся от смеха. Я фыркаю ему в ключицу. Мы трясёмся, как два идиота, и не можем остановиться.

— Прости, — выдавливает сквозь смех, — моя нога ещё немного социопат.

Фыркаю громче.

— Пусть ведёт себя прилично, а то познакомлю её с битой. У меня, помнишь, хороший замах.

Он смеётся мне в макушку, и этот глубокий, счастливый звук прогоняет последние остатки напряжения и страха. Мы вместе хохочем над абсурдностью ситуации, над его ногой в гипсе, ставшей настоящим орудием, над разбросанными книгами про эмоциональный интеллект, и в этом общем веселье приходит осознание: мы не просто два тела, притянутых друг к другу.

Мы пара. Но вот смех постепенно стихает, и когда мы снова смотрим друг на друга, его улыбка медленно сползает с губ, уступая место хищному голоду.

— На чём мы остановились? — хрипло шепчет и снова прижимается губами к моим.

Поцелуй меняется, становясь диким. Стягиваю с него футболку, и он помогает, одним движением сдернув её через голову. Мои ладони тут же прижимаются к горячей коже его спины, ощущая, как под пальцами напрягаются мощные мышцы. Он глухо стонет мне в шею, и от этого звука всё внутри сжимается и плавится. Его рука накрывает мою грудь прямо через ткань, заставляя меня выгнуться навстречу.

В лёгких разгорается огонь, отключая разум и оставляя меня во власти одних инстинктов. Его губы скользят по моей щеке и спускаются на шею.

— Я же сказал, что не отступлю, — шепчет в мою кожу.

Мой халат с футболкой летят следом, и в тот миг, когда его горячая кожа касается моей, а его вес вдавливает меня в диван, приходит понимание, что стены моей крепости не просто пали. Я сама распахнула настежь все ворота и вышла навстречу своему завоевателю, держа в одной руке белый флаг, а в другой протягивая ему сердце.