Глава 10 Капитан

Я впервые испугался по-настоящему. Не в шторм у Корсики, когда не спал сорок два часа. Не при пожаре на камбузе. Не когда итальянец упал за борт в вечернем костюме, тот хотя бы прыгнул сам и с намерением. Сегодня в 19:23 я стоял в рубке, смотрел в иллюминатор и увидел, как Есения перевалилась через борт. Между увидел и прыгнул прошло четыре секунды. Это я знаю точно, в экстремальных ситуациях мозг фиксирует время с точностью хронометра. Четыре секунды: увидел, оценил, принял решение, прыгнул. Профессионально. Только вот сердце в эти четыре секунды билось так, что я его слышал. Отчетливо. Впервые за одиннадцать лет в море. Когда я вытащил ее на палубу, держал за плечи и смотрел на нее – мокрую, живую, немного испуганную, но уже улыбающуюся, – у меня тряслись руки. Слегка. Почти незаметно. Я надеюсь, что незаметно. Она сказала «ты мокрый» и засмеялась в плечо, и я обнял ее крепче, не думая, не планируя, просто потому, что нужно было держать, нужно было чувствовать, что вот она, живая, теплая, смеется. Потом экипаж. Потом Карина с сухой одеждой. Потом профессиональное лицо и «иди переоденься». Я ушел в рубку. Сел за стол. Смотрел на карты. Руки перестали дрожать только минут через пять. В чате было тихо. Подозрительно тихо. Дима, который производит двадцать три сообщения за ночь, молчал полчаса. Потом написал одно: Дима: Капитан. Я ответил: Что? Дима: С вами все в порядке? Не с ней. Со мной. Я смотрел на экран. Петрович: М? – написал боцман. И это был вопросительный М. Тоже про меня. Я написал: Все в порядке. Работаем. Дима: Есть! И все. Больше ни слова. Они все поняли и молчали, деликатно, по-флотски. Это было неожиданно хорошо с их стороны. Федул принес кофе в рубку. Поставил. Ушел. Посмотрел на меня перед уходом – одну секунду, без слов. Его взгляд сказал все что нужно. В двадцать два я вышел на палубу. Пассажиры разошлись – Громовы в каюту, Берг куда-то с ноутбуком, Соня снимала ночной Капри с кормы. Марко курил у борта и вежливо сделал вид, что не видит меня. Есения стояла на носу. В сухом платье – том самом, белом, в цветочек, с бантиком на спине. Волосы распущены. Смотрела на огни Капри на берегу. Я подошел. Встал рядом. Молчали минуту – нашим молчанием, которое стало нашим незаметно. – Ты напугала меня, – просто сказал. Без подготовки, без обдумывания. Она повернула голову. Посмотрела на меня. – Я видела, – сказала тихо. – Когда ты держал меня за плечи. Видела. – Это было заметно? – Мне – да. – Четыре секунды. – Я считала. – Я тоже. Она улыбнулась, не весело, как-то иначе. Тепло. – Илья? – М? – Ты прыгнул в форменной рубашке. – Рубашка списана. – Я знаю. Карина сказала. – Карина все знает. – Карина все знает, – согласилась Есения. – Так же, как и все остальные на этой яхте. – Тебя это беспокоит? – я посмотрел на нее. – Нет, – сказала она просто. – Нет, не беспокоит. Взял ее руку. Просто взял – как тогда на палубе после Санторини, спокойно, без слов. Она не отдернула. Переплела пальцы с моими. Мы стояли так и смотрели на Капри. Огни на берегу. Звезды над скалами. Тихое море после дневного волнения. Я думал о том, как она перевалилась через борт и что эти четыре секунды были самыми длинными за одиннадцать лет. Думал о том, что три года я жил правильно, правило четыре, логистика, пассажиры уезжают. И все это время был живой примерно на шестьдесят процентов. Остальные сорок где-то законсервированы, убраны подальше, заперты. Она разморозила сорок процентов за пять дней. Это было пугающе эффективно. – О чем думаешь? – О процентах. – Каких? – Неважно, – посмотрел на нее. – О тебе думаю. Она помолчала секунду. – Это честно, – сказала наконец. – Стараюсь. Есеня засмеялась, тихо, в ночь. Запрокинула голову чуть назад, то самое движение, которое я уже давно перестал считать, просто всегда замечаю. Я смотрел на нее. На пухлые губы, которые она закусывает, когда думает, сейчас не закусывает, сейчас улыбается. На зеленые глаза, в которых в темноте отражаются огни Капри. На шею, она убрала волосы за плечо, и шея открыта, и я смотрю на нее дольше, чем нужно. Намного дольше. – Илья, – сказала, не поворачиваясь, – ты смотришь? – Да. – На что? – На тебя. Повернулась. Мы стояли близко, наше расстояние, ставшее нашим. В темноте ее глаза были серьезными. – Пусть. Одно слово. Я поднял руку. Убрал волосы с ее лица, то движение, которое я делаю каждый раз, и каждый раз это не случайность. Она не отодвинулась. Просто смотрела. Наклонился и поцеловал ее. Не как тогда у Ориона, тихо, осторожно. Иначе. Крепче. Дольше. Она ответила сразу, без паузы, без раздумий, руки у меня на плече. Где-то на корме Соня уронила что-то металлическое и сказала «Ой!» достаточно громко. Мы оторвались друг от друга. – Соня, – сказала Есения в пространство. – Я ничего не видела! – немедленно откликнулась Соня с кормы. – Вообще ничего. Снимаю закат! – Ночь, – сказал я. – Ночной закат! Бывает! Есения неожиданно звонко засмеялась, запрокинув голову. Я смотрел на нее и думал, что не слышал такого смеха давно. Может, никогда. Открытый, без осторожности, без расчета. – Пойдем, – сказал тихо. Она посмотрела на меня. Поняла. – Пойдем, – согласилась. В моей каюте было больше места, чем в четвертой. Это я отметил с профессиональной точностью, капитанская каюта вдвое просторнее пассажирской, это логично, это должностное. Иллюминатор больше. Стол шире. Есения вошла, быстро с любопытством огляделась, как смотрит человек, который хочет понять, как живет другой человек. – Карты? – Да. – Много карт. – Профессиональная необходимость. – А это что? – она подошла к полке. – Компас. Механический. – Зачем, если есть навигация? – На случай, если навигация выйдет из строя. – Ты всегда готовишься к худшему? – Раньше – да. Она поняла. Улыбнулась. Потом шагнула ко мне. *** Есения смеялась еще дважды той ночью. Первый раз, когда задела локтем компас, и он упал, и она подхватила его в воздухе с ловкостью, которой я от нее не ожидал. «Бухгалтеры быстрые», – сказала она серьезно. Я засмеялся. Тоже – по-настоящему, без задней мысли. Второй раз, когда мы лежали в темноте, и она рассказывала про коллегу, который однажды перепутал колонки в налоговой отчетности, и никто не замечал три года. История была смешная и страшная одновременно. Она смеялась, и я слушал, как она смеется, звонко, легко, и думал, что хочу слышать это как можно дольше. Это была новая мысль. Не «она красивая» и не «это сложно». Просто хочу слышать, как она смеется. Хочу, чтобы она рассказывала мне про коллег и налоговые колонки, запрокидывала голову и смотрела на меня вот так. Это был момент, когда я понял, что правило четыре мертво. Окончательно. Без реанимации. *** В четыре утра она уснула. Я лежал и смотрел в иллюминатор. За стеклом было темное небо, огни Капри и край Ориона. Есения дышала ровно. Тепло от нее шло конкретное, живое. Волосы разметались по подушке. Я думал: через восемь дней Барселона. Адриатика. Восемь недель контракта. Думал: Москва. Бухгалтерия. Три часовых пояса. Думал: пусть. Пусть потом будет больно, разберемся с болью, когда придет время. Сейчас она здесь, живая, теплая, смеется во сне чуть-чуть, едва заметно. Сейчас я живой по-настоящему, на все сто процентов, первый раз за очень долго. Может, за всю жизнь. – М? – сказала Есения сквозь сон. – Спи, – сказал тихо. – М, – согласилась она. И снова ровное дыхание. Я смотрел на Орион. «Сто тысяч лет, – думал я. – Успеет». *** Судовой журнал яхты «Афродита». День пятый. Капри. Ветер – 5 узлов. Инцидент в 19:23 устранен. Рубашка списана. Обоснованно. Ночью – разговаривали. Она смеялась дважды. Я считал. Это не профессиональная необходимость. Это другое. Погода – ясная. Мое сердце живое.