Глава 11 Есения

Шестой день начался с того, что Илья прошел мимо меня в коридоре и сказал «Доброе утро, Есения Олеговна» таким голосом, каким обычно говорят о погоде и направлении ветра. Я ответила «Доброе утро, капитан Тихомиров» таким же голосом. Мы разошлись в разные стороны. Все профессионально. Все по плану. Ночью – человек, который убирает мне волосы с лица и смотрит так, что у меня перехватывает дыхание. Утром – капитан, кивающий куда-то в пустоту. Я шла в салон и думала, что это странный образ жизни. И что меня это устраивает. И что я не совсем понимаю, почему меня это устраивает. Бирюзовая рыбка на полке смотрела мне вслед с таким видом, будто у нее есть ответы на все вопросы. Но она ими не делится. Мы с ней это уже обсудили. Санторини встретил нас в полдень. Белый и синий, как будто кто-то решил, что других цветов не существует, и оказался прав. Мы сошли на берег после обеда. Я пошла одна, с книгой, с намерением найти тихое место, сесть и просто смотреть. Нашла тихое место, маленькую террасу над кальдерой, деревянный стол, кота, спящего на перилах с видом существа, достигшего просветления. Заказала вино. Открыла книгу. Прочитала три страницы. Потом просто смотрела на голубые крыши. «Есения Олеговна, – сказал внутренний голос, – ты думаешь о нем». «Нет», – сказала я. «Ты думаешь о нем уже двадцать минут». «Это неправда». «Двадцать две минуты!» Закрыла книгу. За мой столик кто-то сел. Я почувствовала знакомый запах – итальянский, дорогой. – Можно? – спросил Марко. – Садитесь. Он сел. Заказал вино. Посмотрел туда же, куда я. Какое-то время мы молчали. Это было приятное молчание, без неловкости. Марко умеет молчать рядом. Это редкое качество. – Ты влюбилась, – сказал наконец. Это был не вопрос. А констатация факта. – Марко. – Есения. Я итальянец. Я вижу это за километр. – Это сложно. – Любовь всегда сложна, – он отпил вина. – Особенно когда объект любви капитан яхты, у которого контракт на Адриатике. – Я не говорила про капитана. – Есения, – он посмотрел на меня с мягкой итальянской иронией, – ты смотришь на него так же, как он смотрит на тебя. Только вы оба делаете вид, что это не так. Это называется любовью и одновременно плохим театром. Я коротко, против воли, рассмеялась. – Плохой театр, – повторила. – Очень плохой. В Неаполе в девяносто восьмом я видел и получше, – он помолчал. – Есения, можно я тебе кое-что скажу? Как человек, который тебе не враг. – Говорите. Марко повернулся ко мне. Серьезно, впервые за все время без флирта, без итальянского обаяния, просто человек говорит другому человеку правду. – Капитан уходит на Адриатику. На восемь недель. Потом новый контракт. Потом еще один. Одиннадцать лет назад он выбрал море, и море всегда будет для него на первом месте. Ты это понимаешь? Я молчала. – Понимаю, – сказала наконец. – Я открываю ресторан в Москве. Через три месяца. Я буду в Москве, Есения. Я посмотрела на него. Марко был красив. Умен. Свободен. Три года назад развелся по-хорошему, без скандалов. Будет в Москве. На бумаге – идеально. На бумаге – именно то, что нужно человеку с моей историей. Смотрела на него и думала о четырех секундах. О том, как Илья прыгнул в воду в форменной рубашке. Как он потом держал меня на палубе, и у него дрожали руки, слегка, почти незаметно, но я чувствовала. Как он говорит «Еся» в темноте своей каюты, без отчества, просто «Еся», и в этом одном слове столько всего, что я каждый раз закрываю глаза. – Марко… – Да. – Ты хороший человек. – Я чувствую, что ты хочешь сказать «но». – Но. Он секунду смотрел на меня. Потом кивнул, спокойно, без обиды. – Он прыгнул в рубашке, – тихо сказал Марко. – Да. – Это была хорошая рубашка. – Карина списала. – Жаль рубашку. Мы помолчали. Кот на перилах приоткрыл один глаз. Посмотрел на нас. Закрыл. – Удачи вам, Есения, – сказал Марко. Встал. Положил деньги за вино. – Вам обоим. Ушел. Я смотрела ему вслед. «Хороший человек, – подумала я. – Действительно хороший». Я позвонила Жанке в четыре часа. Сидела на той же террасе, кот все еще спал. – Жань. – Есения Олеговна. По голосу поняла: что-то случилось. – Ничего не случилось. – Есь? – Жань, я просто думаю. – Вслух. Со мной. – Жань, ты понимаешь, что это курортный роман? Три секунды тишины. – Есь. – Нет, я серьезно. Он уедет на Адриатику. На восемь недель. Потом следующий контракт. Он в море восемь месяцев в году. Я в Москве. Это… – Есения Олеговна, – перебила Жанка, – остановись. – Что? – Ты сейчас перечисляешь причины, по которым это не сработает. – Потому что они есть. – Они всегда есть, – Жанка помолчала. – Есть. Послушай меня. У Сергея не было ни одной причины, по которой это не могло бы работать. Ни одной на бумаге. Он был в Москве. Он был рядом. Он приходил на ужин. Помнишь, чем все закончилось? – Помню. – Несколько предложений. Извините за неудобства. – Помню, Жань. – Значит, дело не в расстоянии и не в контрактах. Дело в человеке, – пауза. – А этот человек прыгнул за тобой в море через четыре секунды, сама говорила. Я молчала. – Жань, мне от этого не легче. Я понимаю, что он хороший. Я понимаю, что это другое. Но все равно скоро Барселона. И это правда. – Это правда, – согласилась Жанка. – А знаешь, что еще правда? – Что? – Сейчас ты сидишь на Санторини. С хорошим мужчиной. Который смотрит на тебя так, как не смотрел никто, я в этом уверена, мне даже видеть не надо. Который свободен. Который принес тебе туфлю и завтрак и прыгнул в море. Есения. – А? – Позволь себе. Просто сейчас. Не думай о Барселоне. Думай о настоящем. – Мне уже больно, – тихо сказала. – Понимаешь? Я уже сейчас думаю о том, как будет больно. И при этом мне так хорошо, как никогда не было. И это одновременно. – Знаю, – тихо сказала Жанка. – Это и называется по-настоящему. Я молчала. – Жань. – М? – Он капитан моего сердца, – сказала. – Вот так, буквально. Вошел и взял штурвал в свои руки. Я не давала разрешения. Жанка молчала дольше, чем обычно. Потом я услышала, как она плачет. Тихо, счастливо, так плачут, когда наконец случается что-то долгожданное. – Жань, ты чего? – Ничего, – сказала она сквозь слезы. – Ничего. Три года, Есень. Три года ты мне звонила и говорила «он женат», или «это ничего не значит», или «я проверила безымянный палец». А теперь говоришь «капитан моего сердца». – Жань… – Молчи. Я плачу. Дай мне поплакать. Я улыбнулась в трубку. – Плачь. – Плачу, – пауза. – Есь? – М? – Пусть потом будет больно. Пусть расстояние, контракты и все, что ты перечислила. Но сейчас – пусть будет. Ты заслужила. Слышишь? – Слышу. – Пусть будет, – повторила Жанка. – Просто пусть будет. Я вернулась на яхту в семь вечера. Санторини пылал закатным огнем, красным, тяжелым, таким, какого больше нет нигде. Я шла по узким улочкам и думала о том, что Жанка права. О том, что боль – это потом. О том, что сейчас у меня есть семь дней и человек, который смотрит на меня так, что я забываю проверять безымянный палец. Забыла. Это важно. За три года я ни разу не забывала. На причале я остановилась. Посмотрела на яхту. На белый борт. На флаг. На рубку, где в иллюминаторе виднелся высокий, знакомый силуэт у штурвала. Он обернулся. Увидел меня. Секунду просто смотрел сквозь стекло. Я подняла руку, не помахала, просто подняла. Он кивнул. Не профессионально – иначе. Своим. Поднялась на борт. «Капитан моего сердца, – думала. – Зашел без разрешения. Взял штурвал. Теперь ведет». «Пусть ведет. Сейчас – пусть ведет». А про Барселону – потом. *** Судовой журнал яхты «Афродита». Шестой день. Санторини. Ветер – 7 узлов. Все пассажиры вернулись на борт к 19:30. Пассажирка Короткова Е.О. – последней. Стояла на причале. Смотрела на рубку. Подняла руку. Погода ясная. Инцидентов не было. Все хорошо. Очень хорошо.