Глава 14 Капитан

Не выдержал. В полночь встал, вышел из каюты, пошел к Есении. Три каюты по коридору, а казалось, что целая вечность. Я скучал. Скучал так, что внутри все горело сухим, злым огнем. Скучал по ее запаху, по теплой коже, по тому тихому стону, который она издает, когда забывает, что нужно держать оборону. Одиннадцать лет в море научили меня терпению, но с Есенией все терпение сгорело за эти дни. Резко, требовательно постучал два раза. Дверь открылась почти сразу. Еся стояла в одной сорочке, волосы распущены, глаза широко распахнуты от неожиданности. – Илья? Что ты… Я не дал ей договорить. Шагнул вперед, толкнул дверь за собой ногой так, что она закрылась с глухим стуком, и сразу прижал Есению к переборке. Поцеловал жадно, вгрызся в ее губы, будто хотел проглотить целиком. Она охнула мне в рот, но руки уже обхватили мою шею, пальцы впились в волосы. – Скучал, – прорычал в губы, не отрываясь. – Чертовски скучал. Мои руки были везде одновременно. Одна задрала сорочку до талии, вторая уже стягивала ее трусики вниз. Ткань порвалась с тихим треском, я даже не заметил. Она была горячая, уже влажная, и это окончательно сорвало с меня последние тормоза. Развернул Есению лицом к стене одним резким движением. Прижал ладонь между лопаток, заставляя прогнуться. Свободной рукой расстегнул брюки, спустил их вместе с бельем ровно настолько, чтобы освободиться. Член стоял колом, болезненно твердый, и неважно, что у нас все было прошлой ночью. – Илья… – выдохнула Еся, упираясь ладонями в переборку. – Не говори. Просто чувствуй. Вошел в нее одним мощным, жестким толчком, Еся громко застонала, тело ее напряглось. Не дал времени привыкнуть, схватил за бедра обеими руками, начал глубоко врезаться в нежную плоть. Каждый толчок был голодным, злым, накопленным. Переборка слегка дрожала под нами. Звук кожи о кожу заполнял маленькую каюту вместе с едва сдерживаемыми стонами девушки. Наклонился вперед, прикусил кожу на плече, потом шею, делая так, чтобы остались следы. Одна рука скользнула между ног, пальцы грубо, но точно нашли клитор и задвигались быстро, в такт резким движениям бедер. – Громче, надо бы тише, но хочу громче, – выдохнул в ухо. Стоны стали громче, прерывистее, тело дрожало, ноги подгибались. Я держал ее крепко, одной рукой за бедро, другой за волосы, слегка оттягивая голову назад, чтобы видеть, как она кусает губу. Есения кончила резко, почти судорожно, тело выгнулось, она закричала тихо, сдавленно, сжимаясь вокруг меня так сильно, что я едва не сорвался. Сделал еще несколько жестких толчков и вышел в последний момент. Кончил ей на спину, на ягодицы, прижимаясь всем телом, тяжело дыша в затылок, чувствуя, как колотится ее сердце. Несколько долгих секунд мы просто стояли, привалившись друг к другу. Ее ноги дрожали. Мои – тоже. Развернул ее лицом к себе, взял за подбородок, поцеловал уже мягче, но все еще с остатками того дикого голода. – Прости… был слишком грубым, – пробормотал хрипло. Она устало улыбнулась, а у меня от этой улыбки перехватывало дыхание. – Не извиняйся. Мне… понравилось. Очень. Так, так… остро, капитан. Мы кое-как привели себя в порядок и перебрались на кровать. Я лег на спину, Еся устроилась рядом, положив голову мне на плечо. Тишина была теплой, почти осязаемой. Мы говорили почти шепотом. Она рассказывала про Москву, про своих бывших, смешно, с привычной легкостью, но я уже научился слышать за этим смехом настоящую боль. Я гладил ее по волосам и слушал. Потом она замолчала. Провела пальцем по моей груди и спросила тихо: – Расскажи, почему никого не было у тебя? Я рассказал. Коротко, без красивостей. Про Вику, про московскую прихожую, про билеты на два лица и слова, которые тогда разорвали меня пополам: «Ты – декорация. Форма и закат на две недели». Есения слушала молча, серьезно, не перебивая. – Она была права про себя. Не про тебя. Это разные вещи, Илья, – когда я закончил, она сказала почти шепотом. Посмотрел на Есению, в полумраке каюты ее глаза казались почти черными. Потом она добавила то, от чего у меня внутри все сжалось: – Я боюсь, что Барселона – и все. Что это закончится. Это иррационально… но я боюсь. Взял ее лицо в ладони, но уже осторожно, бережно. – Слушай меня внимательно. Три года я жил «правильно»… и это было мертво. А ты упала за борт. Все одиннадцать лет я всегда думаю. Всегда. А с тобой – нет. Просто прыгаю. И мне страшно. Очень страшно. Но это честно. Она смотрела на меня долго. Потом в ее взгляде появилось что-то дерзкое и невероятно нежное одновременно. – Значит… честно, – прошептала. И вдруг села сверху, оседлав меня. Сорочка задралась, она медленно провела ладонями по моей груди, глядя мне прямо в глаза. – А теперь я хочу по-другому, – сказала низким, чуть хриплым голосом. – Медленно. Очень медленно. Чтобы ты чувствовал каждую секунду. Чтобы мы оба чувствовали. Положил руки ей на бедра, но не стал направлять, просто держал. Она сама взяла меня в руку, провела горячей головкой по себе несколько раз, дразня, и очень медленно начала опускаться. Я вошел в нее постепенно, сантиметр за сантиметром. Мы одновременно долго и протяжно выдохнули. Когда я оказался внутри полностью, Еся замерла, сидя на мне, и просто смотрела мне в глаза. Это было невыносимо интимно. Будто она видела меня насквозь. – Чувствуешь? – прошептала. – Да… всю тебя. Она начала очень медленно, но глубоко двигаться. Каждый раз опускалась до конца, задерживалась на секунду, сжимаясь вокруг меня, потом поднималась почти полностью и снова опускалась. Это было сладко до дрожи. До боли. До того, что хотелось закрыть глаза, но я не мог, я смотрел на нее неотрывно. Светлые волосы падали мне на грудь, Еся наклонилась вперед, долго, нежно и глубоко целовала меня в губы. Потом отстранилась и снова смотрела в глаза. Руками гладила грудь, плечи, шею. Каждый ее вздох, каждый тихий звук отдавался во мне. – Илья… – прошептала, когда движение стало особенно глубоким. – Я чувствую тебя… всего. Приподнялся на локтях, обнял одной рукой за талию и прижал ближе. Мы двигались медленно, вместе, в одном ритме, будто танцевали какой-то очень древний и очень честный танец. Еся гладила меня по волосам, по спине, иногда впиваясь пальцами, когда удовольствие становилось особенно острым. Время исчезло. Остались только мы, только ее дыхание у моего уха, только ощущение, как она горячо, влажно, плотно обхватывает меня. Я чувствовал каждую ее мышцу, каждое сокращение. Чувствовал, как медленно и неотвратимо нарастает напряжение. Когда Есения начала дрожать, я обнял ее крепче. – Не торопись, – сказал я тихо. – Я с тобой. До конца. Есения задрожала, замерла на секунду, ее тело сжималось вокруг меня долгими, глубокими волнами. Я держал ее, чувствуя каждую дрожь, каждый всхлип и стон. А потом сорвался и сам, снял ее с себя и начал кончать сам, между нашими животами, крепко прижимая ее к себе, выдыхая ее имя ей в волосы. Мы замерли, тяжело дыша. Тело Есении было расслабленным, горячим, родным. Я гладил ее по спине долгими, успокаивающими движениями. Она прижималась ко мне всем телом, будто боялась оторваться хоть на сантиметр. Потом мы лежали в темноте. Ее голова у меня на плече. Моя рука в ее волосах. – Илья, – сказала она тихо. – Да? – Мне хорошо. Два слова. Простые. Настоящие. Без защиты. – Мне тоже, – ответил. – По-настоящему хорошо. Впервые за очень долгое время это было правдой, полной, без единой оговорки. Я смотрел в иллюминатор. Море спокойно дышало за бортом. Луна. Орион. «Сто тысяч лет, – подумал я. – Успеет. Я тоже успею». *** Судовой журнал яхты «Афродита». День седьмой. Ночь. Ветер – 5 узлов. Мне понадобилось три года, а достаточно было семи дней. Погода – ясная. Инцидентов нет. Правило четыре упразднено. Навсегда. Хорошо и без него.