Глава 15 Есения

Шторм начался в три дня без предупреждения. Вру. Предупреждение было, Петрович с утра смотрел на горизонт дольше обычного и молчал как-то особенно. Но я не знала, что молчание Петровича бывает разным, это мне потом уже сказали, что есть молчание-философия, есть молчание-наблюдение, а есть молчание-ты-скоро-об-этом-пожалеешь. Последнее было самое громкое. В полдень Карина попросила пассажиров убрать вещи с открытых палуб. В час Дима проверил какой-то такелаж с таким лицом, с каким проверяют вещи, которые должны держать. В два Федул убрал посуду и прикрутил все, что можно было прикрутить. В три ветер сменился. Я это почувствовала телом, яхта качнулась иначе. Не мягко, как качалась все эти дни, а с намерением. Как человек, который долго сдерживался и наконец сказал все, что думает. В каюту постучала Карина. – Есения Олеговна, – сказала она своим профессиональным голосом, – прошу оставаться в каюте до окончания шторма. Капитан просил передать… – Карина. – Да. – Как Дима? Пауза – маленькая, едва заметная. – Справляется. Кормовой швартов… – Ему нужна помощь? – Есения Олеговна. Капитан просил… – Карина. Ему нужна помощь? Карина смотрела на меня, профессиональное лицо, профессиональные глаза. – Экипаж справляется, – сказала она. И вышла. Я смотрела на закрытую дверь. Экипаж справляется – это не то же самое, что все хорошо. Это я как бухгалтер знаю точно. Слова подбираются так, чтобы быть правдой и не быть всей правдой одновременно. Надела кроссовки. На палубе было громко. Ветер был настоящий, не декоративный. Волны в борт. Яхта кренилась, выравнивалась и снова кренилась. Брызги летели горизонтально, не вниз, именно горизонтально, я такого не видела никогда. Дима был на корме. Один. С кормовым швартовом, который явно не хотел туда, где ему было положено быть. Дима был сильный и быстрый, но один, а веревка была тяжелая и мокрая и норовила вырваться. Я подошла. – Есения Олеговна! – крикнул Дима сквозь ветер. – Вам нельзя… – Давай вместе! – Капитан сказал… – Дима. Давай вместе! Он смотрел на меня секунду, потом кивнул, я взялась. Это было тяжело, веревка была мокрая и холодная и резала руки. Яхта качалась, и я каждые тридцать секунд хваталась за что попало, чтобы не улететь. Один раз я все-таки поехала по мокрой палубе, Дима схватил меня за локоть. – Держись! – Держусь! – Ноги расставь шире! – Шире некуда! – Есть куда! Мы тянули вместе, ветер завывал, волны плескали через борт. Я была мокрая насквозь с первой минуты, просто это перестало иметь значение. В рубке горел свет, я видела высокий неподвижный силуэт за штурвалом, он держал яхту. Не мог сойти. Не мог прийти помочь. Просто держал. Я это понимала. Мы с Димой тянули. Шторм стих примерно в четыре. Постепенно, как стихают вещи, которые сильные. Сначала ветер стал чуть слабее. Потом волны чуть ниже. Потом небо на западе посветлело. Дима сел прямо на палубу. – Есения Олеговна, – сказал он, – вы сумасшедшая. – Немного. – Капитан убьет меня. – За что? – За то, что не загнал вас в каюту. – Ты пробовал, – напомнила. – Я не пошла. – Это несущественная деталь, – сказал Дима мрачно. Я засмеялась, парень посмотрел на меня с видом человека, которому не смешно, и тоже засмеялся. Мы сидели на мокрой палубе после шторма и смеялись. Наверное, это выглядело странно. Наверное, нам было все равно. Илья спустился с мостика в четыре двадцать. Я стояла у борта. Мокрая, с распущенными волосами, которые ветер превратил в нечто художественное, в кителе Димы, который он накинул на меня еще в шторм, когда я основательно замерзла. Илья подошел. Остановился в метре. Смотрел на меня. Я ожидала, что он скажет что-нибудь про должностную инструкцию. Или про то, что пассажирам нельзя на палубе в шторм. Или просто посмотрит тем профессиональным взглядом, которым смотрит, когда хочет сказать много и говорит мало. Он молчал. Просто смотрел. Долго. Дольше, чем обычно. Взглядом, который я видела только в темноте его каюты и который днем при людях не бывает. Сейчас был. Потом он сделал то, чего я совсем не ожидала: шагнул вперед и обнял меня. Просто обнял, крепко, молча, без предисловий. Я уткнулась в его рубашку. Она была мокрая, он тоже промок, на мостике тоже летели брызги. Мы оба были мокрые и холодные и стояли на палубе после шторма обнявшись, как два человека, которым больше не нужно объяснять зачем. – Нельзя было выходить, – сказал в мои волосы. – Диме нужна была помощь. – Есения. – Что? – Молчи. – Хорошо. Мы стояли так еще минуту. Яхта покачивалась уже мягко, уже привычно, как качалась все эти восемь дней. За нашими спинами на корме Дима делал вид, что очень занят такелажем. Такелаж был в полном порядке, мы его только что закрепили. Но Дима был занят. Очень. – Дима даст мне объяснения. – Дима объяснит, что я сама вышла, и он не мог меня остановить. – Дима должен был попробовать настойчивее. – Илья Миронович, – сказала, – ты пробовал меня остановить хоть раз? – Нет. – Вот именно. Илья смотрел на меня. Потом едва улыбнулся, но пытался это скрыть. – Карина принесет сухую одежду. Иди переоденься. – Хорошо. – Есения. – Да? – Руки дай. Я протянула, он взял, осмотрел ладони. Веревка оставила красные полосы, было не страшно, но заметно. Он держал мои руки и смотрел на них с таким выражением, что у меня что-то сжалось в груди. – Больно? – Нет. – Врешь. – Немного. Он не отпускал руки. Стоял и держал аккуратно, как держат что-то важное, которое нечаянно повредили. – Спасибо. – За что? – За Диму. Никто не вышел, только ты. – Это была не помощь Диме, – сказала я честно. – Я просто не смогла сидеть в каюте и смотреть в иллюминатор, пока ты там, на мостике, и не можешь сойти. Пауза. Илья смотрел на меня долго, серьезно. – Есения Олеговна, – сказал наконец. – А? – Иди переодевайся. Ты замерзла. – Да, капитан. В каюте меня ждал телефон, разряженный, я забыла его перед штормом. Зарядила. Включила. Сообщений было семь, все от Жанки, присланные за последние два часа. «Есь, как ты?» «Есения, ответь». «Соня постит шторм». «Еся, немедленно ответь». «Соня выкладывает какой-то кошмар». «Есения». «ЕСЕНИЯ». Зря я все-таки скинула Жанке профиль Сони, теперь не отстанет. Я написала: «Все хорошо. Шторм прошел. Я сухая». Последнее было неправдой, но в процессе. Жанка ответила через тридцать секунд: «Слава богу. Соня сняла, как капитан тебя обнял на палубе». Я смотрела на экран. «Соня». «Она говорит, это искусство», – написала Жанка. «Сколько просмотров?» «Еще считают», – написала Жанка. И прислала три сердечка. *** Чат экипажа вечером. Я увидела случайно, Дима оставил телефон на столе в салоне, а экран не погас. Дима: Ребята. Дима: Капитан обнял Есению на палубе. Дима: При всех. Дима: Днем. Карина: Дима! Дима: Что? Это важно. Он никогда. ДНЕМ. Петрович: М. Дима: Петрович, это удивленное М? Пауза пятнадцать минут. Петрович: Счастливое. Дима: Петрович написал счастливое. Федул, ты здесь? Пауза двадцать минут. Федул: М. Дима: Тоже счастливое? Пауза тридцать минут. Федул: Очень. Я отошла от стола. Посмотрела на бирюзовую рыбу, которую принесла с собой в салон. Рыба смотрела на меня с видом существа, у которого давно нет вопросов. – Знаю, – сказала я ей тихо. – Знаю. *** Судовой журнал яхты «Афродита». День восьмой. Сардиния. Ветер – 17 м/с. Волнение – 4 балла. Шторм. Продолжительность – 1 час 20 минут. Пассажирка Короткова Е.О. вышла на палубу. Помогла экипажу с кормовым швартовом. Без опыта. Без приказа. Просто потому что надо. Крымов попросит объяснений. Дам. Руки у нее в порядке. Проверил. Инцидент. Но не тот, который нужно записывать. Погода – проходит. Все хорошо. Слишком хорошо, даже после шторма.