Глава 19 Есения

Барселона пахла иначе, чем Марсель. Марсель пах морем, рыбой и чужой жизнью, в которую я врывалась с опозданием на семь минут. Барселона пахла морем, солнцем и концом чего-то, что еще не успело стать привычным и уже стало необходимым. Это разные запахи. Я стояла на палубе, пока яхта швартовалась, и смотрела на причал. На белые здания. На пальмы. На людей, которые шли по своим делам, не зная, что вот здесь, на этой яхте, только что закончился круиз, который изменили что-то важное внутри. Может, не закончились. Может, только начались. Я не знала. Никто не знал. Это было честно и это было больно одновременно. Прощания растянулись на час. Алла Громова обняла меня первой, сделала это крепко, неожиданно крепко, как обнимают не чужого человека. – Скулы хорошие, – сказала на ухо. – Я говорила – очень счастливо. Помни. – Помню, Алла Викторовна. Спасибо. – И не жди, когда все станет понятно, – добавила она тихо. – Понятно не станет никогда. Просто иди. Виктор Громов крепко, по-мужски пожал руку с видом человека, который одобряет, но не умеет это выражать словами. Это было трогательно. Соня плакала. Не тихо, по-Сониному, открыто, с размазанной тушью и телефоном в руке, которым она при этом все равно снимала. – Есь, – всхлипывала она, – ты лучший контент в моей жизни. Это комплимент. Это самый высокий комплимент, который я умею делать. – Я знаю, Соня. – Ты мне напишешь? – Напишу. – И он тебе напишет, – сказала она сквозь слезы. – Я знаю. Я чувствую. Лена обняла коротко, крепко, молча. Шепнула: «Звони, если что». Я поняла, что это не про яхту. Антон Берг закрыл ноутбук. Полностью. Убрал в сумку. Это было впервые. – Статистически, – сказал он, – все сложилось оптимально. Я рад. Это не статистика. Просто рад. Для Антона Берга это была речь на свадьбе. Марко взял мою руку, поцеловал воздух над ней в последний раз, торжественно, как закрывают красивую книгу. – Ресторан в Москве. Ноябрь, – сказал он. – Лучший тарт, который ты ела в жизни. – Лучше, чем в Ницце? – Несравнимо, – сказал и улыбнулся по-настоящему. – Удачи вам обоим, Есения. Обоим – слышишь? Петрович подошел последним. Без слов, просто встал рядом, взял мою руку двумя своими, большими, загорелыми, с сорока годами моря в каждой линии. Держал. Долго. Потом сказал: – Вы правильный человек, Короткова. Больше ничего. Развернулся. Ушел. Я смотрела ему вслед и думала, что четыре слова от Петровича – это больше, чем пять страниц от кого угодно другого. Карина стояла у трапа. Профессиональная улыбка. Профессиональный голос. Только глаза теплее, чем положено по должностной инструкции. – До свидания, Есения Олеговна. – До свидания, Карина. – Если когда-нибудь снова – добро пожаловать на борт. – Это официальное приглашение? – Личное, – сказала Карина. И отступила. Я взяла чемодан с тем самым колесом, которое едва держалось. Спустилась по трапу, встала на причал. Барселона. Белые здания. Пальмы. Солнце. Конец маршрута. Я сделала три шага и остановилась. Посмотрела вниз. На ноги. На красные туфли. Те самые. Не те – другие, похожие, я купила в Марселе перед отплытием, потому что первые утонули. Красные, с острым каблуком, с маленьким бантиком на носке. Они были со мной тринадцать дней на причале, на палубе, в Ницце, и Монако, и Санторини, и Капри. Они видели все. Я сняла одну. Потом вторую, поставила обе на край причала. Красивые туфли. Хорошие. Они сделали все, что могли. Постояла рядом с ними секунду. Потом развернулась и пошла. Босиком. По теплой барселонской брусчатке. С чемоданом, который скрежетал колесом. Позади – тишина. Потом – голос Сони: – Есь, подожди, твои… – Пусть стоят, – сказала, не оборачиваясь. – Пусть. Я не оглядывалась. Это было самое трудное. Чемодан скрежетал, но ехал. Под босыми ногами была теплая брусчатка. Трудно было не оглянуться. Потому что я знала… он там. На палубе. Или у трапа. Или в рубке. Смотрит в иллюминатор, профессионально, ни для кого конкретно. Он всегда там: высокий, в белой рубашке, с часами на правом запястье. Левша. Мой капитан. «Не оглядывайся», – сказала я себе. Слезы пришли через полквартала, я их не вытирала, шла и плакала, и смотрела вперед, и думала, что это нормально – плакать, когда что-то настоящее. Это не значит плохо. Это значит – было. Было хорошо. Было очень хорошо. Он не обещал ничего. Я не просила. Мы оба знали, что впереди расстояние, время, жизни, которые существуют параллельно и пересекаются редко. Мальдивы он отверг. Это факт. Бухгалтеры работают с фактами. Но факт и обещание – это разные вещи, я знала это лучше всех. Три женатых. Три года. Три раза «я думал, что это навсегда». Четвертый раз другой. Может, другой. Может. Я шла и плакала и не оглядывалась. За спиной было Средиземное море. Яхта «Афродита». Тринадцать дней. Капитан моего сердца, зашедший без разрешения, взявший штурвал, не пообещавший ничего и при этом отказавшийся от Мальдив. Это или безрассудство, или что-то другое. Я пока не знала что. Может, узнаю. Брусчатка была теплой под ногами, солнце настоящим. Барселона шумела вокруг чужой красивой жизнью. Я шла. Не оглядывалась. *** Судовой журнал яхты «Афродита». Барселона. Все пассажиры сошли на берег. Пассажирка Короткова Е.О. оставила красные туфли на причале. Ушла не оглядываясь. Маршрут завершен. Инцидентов нет. Погода – ясная. Туфли стоят на причале. Я смотрел ей вслед. Долго.