Глава 2 Капитан

Я управляю яхтами уже одиннадцать лет. За одиннадцать лет у меня был один пожар на камбузе, две серьезные поломки двигателя, один итальянский турист упал за борт в вечернем костюме по собственной воле – он поспорил на деньги, и шторм у берегов Корсики, во время которого я не спал сорок два часа. Со всем этим я справился. Короткова Есения Олеговна провела на борту восемнадцать часов. За восемнадцать часов я трижды подумал о ней не по работе. Это был личный антирекорд. Начну с причала. Я держал кофе. Одиннадцать лет, каждое утро, перед каждым выходом в море был кофе на причале. Ни одного происшествия. Рекорд был установлен в двенадцать ноль три по местному времени. Сначала раздался звук, это был скрежет чего-то тяжелого по брусчатке, потом крик на русском, потом топот, и она врезалась в меня с такой скоростью и точностью, что я на секунду решил: человек целился. Горячий кофе. Белая рубашка. Тишина. Я опустил взгляд. Блондинка. Длинные, очень длинные ноги в красных туфлях, одна из которых в эту секунду медленно плыла в сторону открытого моря. Легкое платье. Волосы растрепались от бега. Пухлые, чуть приоткрытые от испуга губы пытались произнести слова извинения. Я успел подумать ровно одну мысль. Потом она подняла на меня глаза: большие зеленые глаза человека, который прыгнул и только в полете вспомнил, что не умеет летать, и эта мысль улетучилась. Профессиональный рефлекс сработал быстрее: пассажирка, опоздание, кофе на форме, сложный рейс. Я сосредоточился на форме. Она смотрела на мои руки. Точнее, на левую руку. Потом на правое запястье с часами. Потом снова на левую. Взгляд быстрый, профессиональный, такой бывает у людей, привыкших искать конкретную деталь и не находить ее. Интересное наблюдение. Я сохранил его в памяти и постарался забыть. – Простите. Я не специально. С вашей рубашкой все будет хорошо. Наверное. – Ваша туфля, – сказал я абсолютно ровным голосом, – упала в воду. Мы одновременно посмотрели вниз, одна красная туфля была на ноге. Вторая красная туфля – в Средиземном море. Уплывала. Медленно и торжественно, как маленький красный кораблик. – Вижу. – Вторая осталась. – Тоже вижу. – Вы собираетесь плыть за ней? – Есения Короткова, – неожиданно представилась она и зачем-то протянула руку. – Пассажир. Рука была теплой. Рукопожатие – неожиданно крепким для человека, только что потерявшего в море туфельку. – Тихомиров. Илья Миронович. Капитан. – Капитан, – тихо повторила она. И снова посмотрела на часы. Быстро, почти незаметно. Я отвернулся к трапу, заметив, как за моей спиной Дима Крылов, мой второй помощник, человек с ямочками на щеках и хроническим оптимизмом, смотрит на нее с улыбкой, которую я не видел, но знал наизусть. Эту улыбку Дима надевает, когда считает, что жизнь преподнесла ему подарок. – Дима, – сказал я, не оборачиваясь. – Трап. – Уже, – ответил Дима. В его голосе слышалась улыбка. Первые четыре часа прошли нормально. Карина разместила пассажиров. Федул молча приготовил обед, сегодня был рыбный суп с шафраном, что означало хорошее настроение. Петрович выловил туфельку, я узнал об этом, когда боцман принес ее мне со словами «отдайте сами, капитан» и ушел, прежде чем я успел спросить, почему сам. Сорок лет в море. Петрович что-то знает наперед, я давно принял это как данность и перестал спорить. Туфельку я взял. Положил на стол в рубке. Смотрел на нее минуту. Красная. Мокрая. С острым каблуком, совершенно неуместный предмет в навигационной рубке яхты класса люкс. Убрал ее в ящик стола, подальше от глаз. За ужином я наблюдал. Это часть работы – следить за пассажирами, оценивать их настроение, предотвращать конфликты. Должностная инструкция, а не личный интерес. Я повторил это про себя дважды и принялся наблюдать. Громовы спорили о завтрашней стоянке с удовольствием людей, которым нравится сам процесс, а не результат. Берг ел, не отрываясь от ноутбука, Федул смотрел на него с тихим осуждением праведника. Сестры Мирошниченко: младшая снимала еду на камеру, старшая читала, обе игнорировали друг друга с непринужденностью людей, выросших в одной квартире. Марко Феррари сидел рядом с Коротковой. Это я заметил сразу. Профессионально. Просто как факт рассадки пассажиров за столом. Марко что-то рассказывал, жестикулировал, наклонялся, смотрел на нее с тем выражением, которое я видел на его лице в каждом рейсе за последние три года. Феррари был хорошим человеком и отличным пассажиром, платил вовремя, не скандалил, уважал экипаж. И при этом ни разу, ни единого раза не упустил возможности познакомиться с красивой женщиной на борту. А Короткова была красивой. Это я констатирую как факт, без лишних эмоций. Длинные ноги, это было заметно, даже когда она сидела. Волосы убраны, открыта шея. Платье простое, без претензий, сидело на ней так, что Марко Феррари поглядывал на нее уже в третий раз за пять минут. Я считал. Профессионально. Пухлые губы улыбались, она рассмеялась над шуткой по-итальянски, слегка запрокинув голову, и я поймал себя на том, что смотрю на эту улыбку на две секунды дольше, чем того требует должностная инструкция. Отвел взгляд. Посмотрел в тарелку. Федул сегодня превзошел сам себя. Я съел суп и не почувствовал вкуса. Раздражало другое. Она не кокетничала. Вот что было неожиданно и раздражало больше, чем сама ситуация. Марко Феррари был красивым итальянцем, у него были деньги и обаяние, женщины на борту реагировали на него предсказуемо. Она смеялась над его историями, но смотрела не на него, а куда-то за его плечо, в окно, на море. Слушала по-настоящему, не притворяясь. Не заносилась. Не играла. Не осматривала яхту с видом я привыкла к лучшему, а такое я видел достаточно часто, чтобы узнавать с первого взгляда. Она просто была собой. Как будто ей не нужно было прилагать усилия, чтобы нравиться, и именно поэтому она нравилась. С такой внешностью – длинные ноги, эти губы, эта улыбка – у нее наверняка очередь из желающих. Вопрос не стоит. Такие женщины никогда не бывают одни, вокруг них всегда кто-то крутится, что-то предлагает, куда-то зовет. Я поймал себя на том, что думаю об этом. Перестал жевать. «Тихомиров, – сказал я себе, – правило четвертое». Правило четвертое было выстрадано. Правило четвертое существовало потому, что три года назад я стоял в московской прихожей с билетами на двоих и слушал, как Вика спокойным голосом объясняет: «Илюш, ну ты же понимаешь, ты капитан, ты море. Так жить нельзя». Тогда я понял одно: для таких женщин капитан – это декорация. Красивая, функциональная, уместная в отпуске. После этого три года чистого профессионализма. Три года железного правила: пассажиры уезжают, капитан остается. Это не трагедия. Это логистика. Встал из-за стола. Марко тут же придвинулся к Коротковой на освободившееся место. Она что-то сказала, он засмеялся. Я вышел. Туфлю я отнес вечером. Не потому, что хотел. Потому что Петрович утром сказал «отдайте сами» с таким видом, что, если не отдать, будет хуже. Сорок лет в море. Петрович умеет создавать ситуации, в которых у тебя нет выбора, и при этом выглядеть совершенно непричастным. Девушка стояла на палубе и смотрела на море. Тихо, что само по себе было неожиданно. За день она успела поучаствовать в чате экипажа, познакомиться со всеми пассажирами и рассмеяться так, что на нее обернулись за соседним столиком. Но сейчас – тихо. Она смотрела на воду с легким страхом, без притворства. Мы поговорили о точке на горизонте. О звездах, я не собирался говорить о звездах, это вышло само собой. Она подняла голову и посмотрела на Млечный Путь с таким выражением, с каким смотрят на что-то, что давно хотели увидеть, но не верили, что увидят. Я достал туфлю. Держал ее двумя пальцами и думал о том, что вот уже одиннадцать лет я в море – и вот где я нахожусь. На ночной палубе, с красной туфлей в руке, рядом со светловолосой девушкой в легком платье, которая смотрит на звезды и не подозревает, что так красива, что Марко Феррари не может сосредоточиться на ужине. – Петрович выловил. Она взяла туфельку. Она была тяжелая от воды и теплая, я долго ее держал. – Спасибо. – Передайте Петровичу. – Передам, – пауза. – Но вы принесли. Она посмотрела на меня. Просто посмотрела, без кокетства, без игры, с той прямотой, которая бывает у людей, не умеющих или не желающих притворяться. «Правило четвертое», – сказал я себе. – Спокойной ночи, Есения Олеговна. – Спокойной ночи, капитан. Ушел. Не оглядывался. Не оглянулся. Почти. В рубке я сел за карты. Завтра Ницца. Маршрут простой, погода обещает быть хорошей, никаких сложностей. Я смотрел на карту и думал о курсе, глубинах, точках стоянки. Думал об этом минуты четыре. Потом подумал о том, что она сказала – «но вы принесли» – таким тоном, будто это что-то значило. Спокойно, без нажима. Просто констатировала факт. – Федул, – сказал в переговорное устройство. – М? – ответил Федул. – Завтра к обеду – тот суп. С шафраном. И сразу положи добавку. Отдельную порцию. Долгая пауза. – М, – сказал Федул. Но интонация у этого М была такая, что я пожалел о сказанном. Федул ничего не ответил. Федул выдал только М. Но иногда одного М достаточно, чтобы сказать все. Закрыл карты. «Тринадцать дней, – сказал я себе. – Просто тринадцать дней. Пассажиры уезжают. Капитан остается. Это логистика». За переборкой – четвертая каюта. Тихо. Я лег. Смотрел в потолок. Думал о курсе на Ниццу. Думал об этом примерно три минуты. *** Судовой журнал яхты «Афродита». Первый день. Ночь. Курс – зюйд-зюйд-ост. Ветер – 8 узлов. Пассажиры – по каютам. Маршрут в норме. Беседа с пассажиркой Коротковой Е.О. на палубе. Тема: навигация по звездам. По служебной необходимости. Инцидентов нет. Погода ясная.