Глава 6 Капитан

Не сплю в четыре утра уже третью ночь подряд. Это важно зафиксировать. Я сплю хорошо всегда, в любую погоду, в любом порту. Одиннадцать лет в море вырабатывают навык засыпать быстро и просыпаться точно. Я этим гордился. Прошедшее время. Потому что последние дни я лежу в темноте и думаю о женщине из четвертой каюты. О ее плече рядом с моим над картой. О том, как она спросила «Вы всегда так стоите?», а я сказал «Нет» и не отодвинулся. О том, как она пахла – что-то легкое, летнее, совершенно неуместное в навигационной рубке. О пухлых губах, которые она закусывает, когда думает. Я заметил это на второй день и с тех пор замечаю каждый раз. Каждый. Раз. Это уже не наблюдение. Это диагноз. Антон Берг сидел на палубе в пять утра с ноутбуком. Я вышел с кофе и обнаружил его там – тихого, сосредоточенного, совершенно не удивленного, что капитан в пять утра слоняется по яхте. – Доброе утро, – сказал он, не поднимая взгляда. – Доброе. Вы всегда так рано? – Мозг продуктивнее без людей вокруг. Сел напротив. Молчал. Антон молчание уважает, это я оценил сразу. Большинство людей в тишине нервничают и заполняют ее словами. Берг просто работает. – Вы знаете, что на борту тотализатор? – сказал он через пять минут. – Знаю. – Дима поставил на пятый день. Сегодня четвертый. Я посмотрел на него. – Что именно поставил? – Что вы сломаетесь, – Антон закрыл ноутбук. Первый раз за утро. – Я не ставил. Я наблюдаю. – Зачем? – Интересно. Вы интересный паттерн. Три года ни с кем, это по слухам на борту, у вас, я скажу, болтливый экипаж, но это не мое дело. Потом появляется Есения, и вы за четыре дня провели с ней больше личного времени, чем с любым пассажиром за все время, что я видел. – Профессиональная бдительность. – Вы объясняли ей карты два часа, – сказал Антон. – Карты объясняются за десять минут. Я проверил. Я смотрел на кофе. – Она хотела понять маршрут. – Она хотела быть рядом с вами, – сказал он спокойно, как говорят очевидный факт. – И вы хотели того же. Видно было с кормы. Я сидел на корме. – Следили? – Работал. Случайно видел, – он открыл ноутбук. – Капитан, я социофоб, и мне в целом безразлично, что происходит между людьми. Но вы второй день не спите, и это влияет на навигационную безопасность. Это уже мое дело как пассажира. – Откуда вы знаете, что не сплю? – Слышно через переборку. Ходите. Отличная новость. Профессиональный капитан, одиннадцать лет в море, ходит ночами, и это слышно. Я молчал. Антон работал. За бортом светало: розово, медленно, как умеет только Средиземное море. Я смотрел на воду и думал о том, что не думать не получается. Вот в чем настоящая проблема. Есения меня возбуждает. Скажу это себе честно, раз уж все равно не сплю, возбуждает, и не первый день. Длинные ноги на брусчатке Монако. Пухлые губы. То, как она запрокидывает голову, когда смеется так открыто, не думая, как выглядит. То, как стоит у борта в тонком кардигане, и ветер прижимает к ней платье, и она не замечает этого, а я замечаю и не могу перестать. Три года я умел видеть красивую женщину и идти дальше. С Есенией не ухожу. Потому что мало видеть. Я думал об этом ночью, честно, без самоцензуры, раз уж все равно не сплю. Думал о том, как убрать ей волосы за ухо самому. Как она, наверное, выглядит, когда перестает шутить совсем, без защиты, без иронии. Думал о том, что между плечом к плечу над картой и тем, чего я на самом деле хочу, расстояние, которое становится меньше с каждым днем. Намного меньше. И я ничего с этим не делаю. Стою в десяти сантиметрах и говорю про карты. Это называется пытка. Добровольная. – Она смотрит на вас не так, как на Феррари, – сказал Антон, не поднимая взгляда. – А как на Феррари? – Как на красивый предмет интерьера. Приятно, необязательно. На вас – иначе. – Как? – Как смотрят на что-то, чего боятся хотеть. – Берг, вы социофоб. – Да. Но я хорошо читаю данные, – он помолчал. – Капитан, я не знаю, что у вас было три года назад, и мне не нужно знать. Но я вижу человека, который придумал правило и держится за него, даже когда правило уже не работает. – Правило работает. – Вы не спите. Я не ответил. Антон закрыл ноутбук окончательно. Встал. – Статистически, – сказал он, – люди, которые долго избегают чего-то хорошего из страха повторить плохое, теряют хорошее. Это не философия. Это данные. Ушел. Я сидел с остывшим кофе и думал, что ненавижу, когда Антон Берг прав. В восемь я зашел в камбуз. Федул стоял спиной. Работал с рыбой молча, сосредоточенно. – Федул. – М. – Дорадо на обед? – М. – Поставь отдельную порцию. Для четвертой каюты. Долгая пауза. Федул обернулся. Посмотрел на меня без выражения, просто смотрел, как смотрит море, все понимая и ничего не говоря. – М, – сказал наконец. Но в этом М было столько, что я вышел прежде, чем он добавил еще одно. В коридоре достал телефон. В чате экипажа было тихо. Подозрительно тихо. Написал Диме: «Доброе утро. Как двигатель?» Дима: Отлично, капитан! С добрым утром! Дима: Кстати. Дима: Сегодня четвертый день. Дима: Просто информирую. Я написал: «Проверь топливо». Дима: Проверено. Все отлично. Абсолютно все. Когда-нибудь я выброшу его телефон за борт. Служебная необходимость. Есения появилась на палубе в девять. Белая футболка, легкие брюки, волосы убраны. В руке кофе. Щурилась на солнце и не видела меня, я стоял у рубки в тени. И я смотрел. Как она потягивается. Как щурится. Как ставит кофе на борт и облокачивается, смотрит на море с тем открытым лицом, без притворства, которое я уже знаю наизусть. Как убирает волосы за ухо, то самое движение, восьмой раз, я считаю, это ненормально, я знаю. Что-то сжалось в груди. Физически. Не метафора, именно физически, как будто там что-то давно не работало и вдруг вспомнило как. Три года назад Вика сказала в московской прихожей: «Ты капитан, ты море, жить с этим нельзя». Я тогда решил, что понял главное: такие женщины влюбляются в форму, в декорацию, в красивый закат за кормой. Есения не смотрит на форму. Есения смотрела на мои руки в первый день, я знаю зачем, я видел этот взгляд и понял сразу. Она проверяла. Не потому, что я красивый капитан на фоне заката, а потому, что у нее выработан рефлекс на боль, и она пытается защититься заранее. Это другое. Совсем другое. Есения подняла взгляд. Увидела меня, улыбнулась, красиво, не для публики, искренне. Просто потому, что увидела. Сердце сделало то, чего сердца тридцативосьмилетних мужчин делать не должны. Я подошел. – Доброе утро, – сказала она. – Доброе. – Куда идем? – Санторини. К вечеру будем. Она кивнула. Мы стояли рядом на нашем расстоянии, том самом, которое стало нашим незаметно, без договора. Она смотрела на море. – Илья Миронович. – Есения Олеговна. – Вы ночью не спали? Пауза. – Откуда вы знаете? – Я тоже не спала, – сказала она просто. – Я слышала, здесь, оказывается, все очень хорошо слышно. Я смотрел на ее профиль. На то, как она спокойно говорит, без умысла, просто факт. Она тоже не спала. Не спросил почему. Она не сказала. Но мы оба знали, что знаем. – Вечером Санторини. – Уже говорили. – Да. – Орион покажете? – спросила она тихо. – Обещали. – Обещал. Санторини встретил нас в семь вечера. Белые домики на краю вулкана, закат, которого не бывает нигде больше, красный, тяжелый, как будто солнце не хочет уходить и остается дольше, чем положено. Пассажиры сошли на берег. Экипаж разошелся по каютам. Есения осталась на палубе. Я остался тоже. Служебная необходимость. Стемнело быстро. Небо над Санторини было без засветки, чистое, с тем Млечным Путем, который она уже видела однажды и который каждый раз другой. – Вот, – сказал я и встал рядом. Поднял руку. – Три звезды в ряд. Видите? – Вижу. – Пояс Ориона. От него вниз – Ригель. Вверх и влево – Бетельгейзе. Красноватая. – Вижу, – сказала она тихо. – Красная. – Умирающая звезда. Через сто тысяч лет взорвется. – Грустно. – Нет. Сто тысяч лет – это долго. Успеет. Есения засмеялась тихо. Потом молчала и смотрела на Орион. Мы стояли плечом к плечу. Ближе, чем обычно, она наклонилась посмотреть, куда я показываю, и осталась так, и я не отодвинулся, и она не отодвинулась, и расстояние между нами было уже не десять сантиметров, а меньше. Намного меньше. – Илья Миронович, – сказала, не поворачиваясь. – М? – Вы сейчас думаете про навигацию? – Нет. Есения повернула голову. Мы оказались очень близко. Ближе, чем в рубке над картой. Ее глаза в темноте были зеленые, с этим легким прищуром, и смотрели на меня прямо, без игры, без защиты. Я поднял руку. Медленно, одним движением, тем самым, которое она делает сама восемь раз на день, убрал волосы с ее лица. Она не отодвинулась. Не сказала ничего. Просто смотрела. Наклонился и поцеловал ее. Тихо, без спешки. Есения ответила через секунду, тоже тихо, тоже без спешки, как будто мы оба понимали, что торопиться некуда. Где-то за спиной завибрировал телефон. Я не посмотрел. Орион светил над Санторини. Есения пахла летом и чем-то, что я не умел назвать, но уже запомнил. Правило четыре молчало. Впервые за три года – молчало как убитое. *** Судовой журнал яхты «Афродита». День четвертый. Санторини. Ветер – 6 узлов. Практическое занятие по звездной навигации. Показал созвездие Орион. Служебная необходимость. Это не имеет значения. Погода – ясная. Инцидентов нет.