Глава 20. Тепло

Мои концерты заканчивались обычно аплодисментами, бывало, что я выходила и на бис пела. Мне дарили подарки, цветы, за кулисами могли ждать поклонники. И я думала всегда, что это — самое правильное завершение моего концертного вечера.

Как же я ошибалась!

Самое правильное — вот это.

Когда тебя прямо со сцены забирает самый шикарный мужчина в мире, когда несет, легко, словно ты ничего не весишь, крепко прижимает к груди. А все смотрят. И аплодируют. Не мне даже — ему. Нам.

Потому что свой кусочек признания я уже получила, а сейчас, на его руках, я получаю все!

Вообще все.

Весь мир у меня под ногами.

В его руках — весь мой мир.

Я смотрю в спокойное, невозмутимое лицо, и только глаза выдают настроение, все, что внутри так тщательно прячется. Тот бешеный огонь, который не каждому получится пережить.

Я же в этом огне купаюсь.

Я кайфую от него!

Наверно, Демид что-то такое читает в моем взгляде, потому что, не тормозя, просто проходит мимо нашего столика: вниз по лестнице, через вестибюль.

Охрана накидывает ему на плечи пальто, моя шубка мягко укутывает меня, словно пушистое одеяло, защищая от холода апрельской ночи.

На заднем сиденье машины меня просто укладывают на спину, не позволяя подняться.

А я и не хочу.

Я, словно зачарованная, молча тяну ладони к лицу своего сурового завоевателя, глажу чуть колючие щеки, провожу пальцами по сжатым губам. Мне хочется их жесткости. Его жесткости.

Мне хочется — его.

— Мне с тобой тепло… — я не понимаю сама, как вырывается у меня это признание, совсем не правильное, странное, наверно, непонятное для Демида.

Но единственно верное.

Мне так тепло сейчас.

Я, оказывается, замерзала.

Ровно до того момента, пока он не пришел и не взял меня на руки. Не сейчас — пару дней назад. Со дна мерзлой полыньи достал. Отогрел своими руками, дыханием своим. От всего мира спрятал.

Сейчас, когда я пела, ощущая себя привычно — под прицелами множества глаз. И в то же время — совершенно по-другому.

Раньше я грелась от зрителей, от моих слушателей, от тех людей, что отдавали мне частичку себя, слушая, понимая, радуясь и переживая вместе со мной. И мне казалось, что большего и желать невозможно.

Оказывается, можно.

И даже нужно.

Теперь я знаю разницу.

И я пытаюсь объяснить свои чувства человеку, с которым мне тепло.

Поймет ли?

Демид смотрит так серьезно, внимательно. И в глазах, помимо привычно хищного, жадного желания обладать, что-то еще прячется. Невероятное. Теплое.

Мой хищник умеет так смотреть…

Правда?

— Мне тоже, — выдыхает он мне в губы, и делая мир вокруг не просто теплым — горячим! — Тепло. С тобой.

О-о-о, боже…

Наш поцелуй похож на соединение двух огней. Что-то до такой степени естественное и в то же время пожароопасное, что, кажется, салон машины сейчас воспламенится.

Задыхаясь, потому что воздух полностью выжигается из-за нас, я крепче прижимаю к себе своего теплого хищника, вцепляюсь ногтями в его затылок, обнимаю ногами, наплевав на предательски треснувшее платье.

Я не понимаю, где нахожусь, что вообще вокруг нас происходит!

Важно только то, что внутри. Между нами!

А между нами — тепло.

Такое, какого и в самом центре самой горячей звезды не бывает!

Я растворяюсь в этом тепле, как любой, даже самый сверхпрочный металл растворяется в сердцевине реактора. Я уже не осознаю себя — чем-то отдельным от Демида, самостоятельной боевой единицей.

Это поразительное, никогда ранее не испытываемое ощущение полной потери себя.

И мне не страшно.

Мне — правильно.

Потому что невозможно по-другому. Как я раньше не понимала? Как я могла считать влюбленностью то, что испытывала к мужчинам раньше?

Это же… Это словно тусклый свет фар и ослепительный взрыв сверхновой!

Это просто полярные ощущения!

Вроде одного порядка, но настолько разной тональности, что даже сравнивать их смешно.

Демид целует меня, дергает бретель платья, и оно опять протестующе трещит. А моему хищнику это нравится! Разрушать нравится!

И он разрушает. С наслаждением.

Я знаю, что в декадансе есть свое очарование. Свой безумный сладкий порочный флер.

И я сейчас сполна его ощущаю.

Мне тоже хочется разрушить все, что мешает. Что не дает мне почувствовать сполна тепло моего мужчины.

Потому рубашка его тоже трещит.

А я жадно кусаю обнажившееся под моим напором, невероятно привлекательное плечо. О-о-о, чудесно…

Демид тормозит и усмехается довольно.

Его оскал в полумраке машины — белый-белый.

— Хищная моя анимешка… — бормочет он, наклоняясь, чтоб куснуть меня за шею. Не больно — сладко.

И от этой сладости у меня по телу дрожь! Ахаю, сильней обхватываю его ногами, окончательно дорывая разрез на платье.

Хочу! Сейчас хочу! Боже, да возьми ты меня уже! Сделай мне тепло! Горячо! Горячо мне сделай!

Все забери! И отдай мне тоже все! Хочу!

— Демид Игнатьевич, приехали… — долетает откуда-то, чуть ли не с другого края вселенной, голос водителя. И, так как мы не реагируем, утопая друг в друге, нерешительно добавляет, — нам выйти?

Демид в этот момент словно в себя приходит на мгновение. Щурится, осматривает меня, расхристанную, в порванном платье, с безумным взглядом, кидает короткий взгляд на каменные затылки охранников, раздувает ноздри, потом рычит гневно:

— Вон!

И через мгновение:

— Двери откройте, идиоты!

После этого он неожиданно бережно и нежно даже укутывает меня шубкой и аккуратно вытаскивает из машины.

Мне становится невероятно стыдно: получается, мы с Демидом целовались и чуть было не занялись сексом в присутствии двух охранников! Боже… Ужас-то какой! Как мне теперь им в глаза смотреть?

А, учитывая, что я вообще лиц сопровождающих нас людей не запомнила, то не смогу понять, кто из них был с нами в машине сегодня! И буду бояться смотреть на всех абсолютно!

Демид прижимает меня за голову к груди, не позволяя никому увидеть за рассыпавшимися волосами красных от ужаса и стыда щек, быстро несет по ступеням вверх, к подъезду.

Его охрана молчаливо движется следом, но в лифт за нами не идет никто.

Оказавшись в зеркальной кабинке, я пытаюсь выбраться, нерешительно вожусь в руках Демида, но он только сильнее сжимает:

— Тихо, тихо, хищница моя… Сейчас приедем уже…

— Боже… — шепчу я жалобно, боясь смотреть в его лицо, — боже мой…

— Нет, малыш, — смеется тепло Демид, — здесь только я.

Раскрываются створки, и Демид несет меня в квартиру. Я понимаю, что дверь в нее открыта, и темные фигуры на периферии зрения заставляют вздрогнуть. Он же… Он же всех внизу оставил… Или нет?

— Свободны, — командует Демид, и охранники молча растворяются в пространстве.

А я оказываюсь на кровати.

И смотрю в лицо нависающего надо мной Демида.

В глазах его — темнота. И хищный голод.

— Так что ты там говорила про тепло, мелкая хищница? — улыбается он.

А я, вместо того, чтоб попытаться пошутить и как-то снизить безумный накал этого вечера, просто повторяю:

— Мне с тобой тепло.

Демид молчит пару мгновений, словно осмысливает услышанное. И думает, что говорить.

А я до жути боюсь, что он сейчас скажет… Что-то скажет, после чего все разрушится. И между нами больше не будет вот этого яростного, все расплавляющего ощущения бесконечного тепла.

Что в машине — это был лишь порыв.

У него — лишь порыв.

Короткий, как вспышка.

Боюсь, что именно так я буду это все вспоминать: коротко, ярко, горячо.

Больно.

И я уже потеряла все свое достоинство, первой сказав… Обозначив… Дав понять…

А он… Он, может, вообще не…

— Мне с тобой тоже тепло, малышка, — серьезно и твердо говорит Демид.

А затем, не успеваю я опомниться и осознать его слова, целует. Снова погружая в наше общее огненное безумие.

И в этот раз — без возможности остановиться и не сгореть.

Наверно, это неправильно, вот так, сразу…

Но что в нашей жизни правильно?

И кому оно, это правильно нужно?

***