Глава 26. Еще стыднее

— Не надо! — торопливо отвечаю я.

Блин, как в дурацком детективе, когда главный следователь говорит преступнику: «Я могу сам рассказать. А ты поправишь, если что не так».

Бр-р-р…

Нет уж!

Повожу плечами, показывая, что хочу свободы.

И Демид, помедлив, отпускает.

Подхватываю простыню, драпируюсь в нее, словно в индийское сари, отступаю к креслу.

Мне хочется пространства, расстояния между нами. Потому что, когда вот так, тесно, кожа к коже… Не получается. Есть что-то кощунственное в этом: рассказывать не самую красивую историю своего прошлого, обнимаясь с любовником. Это словно я жалуюсь и прошу защиты.

А я не жалуюсь.

И не прошу.

Не откажусь, это да. Сложно в моем положении отказываться от такой стены, как Демид. Пусть эта стена временная, но что в нашем мире постоянное?

Когда-то восторженная и наивная дурочка Иришка думала по-другому. Хорошо, что поумнела.

Плохо, что мозги пришли вместе с таким вот опытом.

Но, с другой стороны… Могло быть и хуже? И, глядя на кое-кого из тех моих коллег, что сейчас пляшут на сцене безвольными марионетками, понимаю, что гораздо хуже может быть. Что я еще отлично вывернулась, удача, да и только!

На столике возле кресла стоит графин с водой, наливаю, пью, собираясь с мыслями.

Все говорить? Или…

Потом кошусь на молча наблюдающего за моими движениями Демида…

Всё. Говорить надо всё.

Даже если он обо мне будет другого мнения после этого, если плохо подумает. Куда хуже, если он потом все узнает. А он узнает. Москва, на самом деле, маленький город. Особенно для таких, как он.

— Конюховский пригласил меня в Москву, — я сажусь в кресло, закидываю ногу на ногу, поправляю простынь. — Ты в курсе этого, я думаю. Как и многого другого. Но… Наверно, твои люди не особенно плотно работали с моей личностью именно в тот период… Да и правильно, смысла нет. И в целом, скандал замяли, верней… Конюховский просто проконтролировал, чтоб все выглядело так, как надо ему. А я в тот момент была слишком… тупа, наверно… Да, тупа и недальновидна, чтоб попытаться обелить свое имя. Да и смысла не видела. — Выдыхаю, щурюсь на Москву. Она отсюда красивая. И безопасная такая. Правильно-романтичная. Наверно, прикольно жить вот так всю жизнь, видя ее с такого ракурса. Я бы хотела…

— Тебе не нравились условия контракта? Я не смотрел его пристально. К сожалению.

Голос Демида отстраненный, спокойный.

Он не считает нужным изображать эмпатию, сочувствие. И правильно. Мне этого не требуется тоже.

— Сначала нравились…

Усмехаюсь, вспоминая свое тогдашнее состояние.

Эйфория, кайф, новые знакомства, новая деятельность, все новое! Черт, да я в настоящей студии звукозаписи не была никогда до того времени! Я понятия не имела, как может звучать мой голос, если обрабатывать его берется профессионал! Когда первый раз услышала себя, просто расплакалась. Настолько это было офигенно. Уже за одно это я была готова на все!

И Конюховский не растерялся. Все забрал, что могла дать.

Меня взяли в оборот, причем такой, что я едва дышать успевала. Мои дни тянулись бесконечно: с шести утра и до ночи. А иногда и ночи тоже захватывали. В сутках не хватало времени, реально!

Постоянно было ощущение, что меня на части раздирают, всем всё было надо, причем, сразу, одномоментно!

И я старалась. Успевала везде, никому не отказывала. Не капризничала. Мы готовили первую мою песню, которая должна была стать хитом.

Моя тихая авторская страничка в соцсети, с которой всё началось, мгновенно перестала мне принадлежать, права на нее, как и на свое имя, свои песни, настоящие и будущие, я отдала агентству Конюховского.

Сам Конюховский тогда был самым главным человеком в моей жизни. Он казался невероятно опытным, взрослым, понимающим. Короче говоря, самым лучшим.

Именно к нему я шла, когда сил хватало только на лечь и вырубиться, а нельзя было, потому что еще запись, еще встреча с кучей нужного народу, а после стилисты, хореограф, режиссер клипа и прочее, прочее, прочее!

Конюховский в меня вложился, конечно, и в тот момент это казалось безумно важным. Я не понимала, что для его агентства я, по сути, еще один проходной элемент, что таких, как я, у него несколько человек одновременно, это только новеньких, не считая тех, кого он уже крутанул, из кого сделал звезд. Я думала, что звезд. Эти люди мелькали на экранах, их песни стояли первыми в выдаче музыкальных агрегаторов, их крутили по радио, в различных ток-шоу. Их узнавали на улицах.

Я тоже так хотела.

И Конюховский уверял, что все именно так и будет.

Когда мы стали любовниками?

После я, как ни старалась, не могла вспомнить этот момент. До такой степени тогда все перемешалось в голове, до такой степени я прикипела к нему, только в нем видела своего человека, единственного, обожаемого наставника, блин…

Постель была естественным продолжением всего происходящего.

Что тут сказать?

Я была дурой.

Пусть и не восемнадцатилетней лохушкой, постарше, поопытней. Но лохушкой.

Я влюбилась.

Да так, что просто голову снесло от эмоций.

Когда все закончилось, я, как ни вспоминала, не могла отчетливо выделить ни одного дня этого безумия.

Все слилось в сплошной калейдоскоп дел, эмоций, цветов и музыки.

Днем я, словно бешеная белка, скакала по рабочим делам, отрабатывая вложенные в меня деньги, выкладываясь по полной программе.

И это было моё желание, моё, вот в чем глупость! Я искренне считала себя обязанной Конюховскому! Он же так верит в меня, он же так старается сделать из меня звезду! Как я могу не оправдать его доверия?

А по ночам, если не таскалась на съемки разных ток-шоу, которыми меня просто завалили менеджеры агентства в надежде, что моя мордашка примелькается слушателям, занималась сексом со своим кумиром. Кстати, не столько сексом, в прямом смысле этого слова, сколько извращенным его заменителем: сексом прямо в мозг.

Потому что Конюховский обожал говорить. О себе, любимом. И обожал, когда на него смотрели восхищенно, когда поддакивали, рассказывали, какой он великолепный и так далее.

Тут я его не разочаровывала.

Первый год — так точно.

А дальше…

С чего началось мое прозрение?

С Витьки?

— А потом? — прерывает мои воспоминания голос Демида, и я прихожу в себя, понимая, что увлеклась, задумалась слишком, и уже пару минут точно сижу и смотрю на огни Москвы в туманной дымке.

— А потом я поняла, что меня используют.