Глава 7

Колонна начала движение в обратный путь, когда сумерки начали сгущаться, окрашивая осенний воздух в мягкие синие тона. Напряжение, казалось, отступило — миссия была завершена, вакцины доставлены, и никаких инцидентов не произошло. В «буханке» установилась усталая, умиротворённая тишина, нарушаемая лишь скрипом кузова и храпом Семёныча. Алина, прижавшись к холодному стеклу, смотрела на темнеющие поля. Её мысли путались между усталостью и теплом, вызванным случайными прикосновениями.

Впереди, на «Тигре» Маркова, колонна уверенно двигалась по открытой дороге, петлявшей между заброшенными полями. Именно здесь, где редкие деревья не могли укрыть от взгляда, раздались первые выстрелы.

Сначала звуки были похожи на хлопки капота. Но «Тигр» внезапно дёрнулся, из его башни вырвался сноп искр, и раздался скрежет. Затем последовал глухой удар, и пулемётная очередь прошила воздух над крышей «буханки». Водитель инстинктивно бросил машину в кювет. Мир сузился до грохота, визга тормозов и криков.

— Засада! Левый склон! Ложись! — раздался искажённый голос Маркова по рации.

В салоне началась паника. Люда вскрикнула, Семёныч проснулся с растерянным выражением лица. Алина, оглушённая, сползла на пол. Её сердце колотилось где-то в горле. Сквозь шум двигателей и стрельбы она услышала новые звуки — пули стучали по обшивке машины.

— Всем из машины! К колесу, в укрытие! Быстро! Глеб, прикрой! — скомандовал Марков по рации. Но две фигуры уже появились у открытой двери.

Эвакуация прошла слаженно. «Медведь» быстро вытащил Семёныча и Люду из кузова, направляя их за колёса. Его действия были грубыми, но точными.

Глеб прикрывал эвакуацию, стоя у переднего крыла и ведя огонь. Его взгляд, холодный и сосредоточенный, на мгновение метнулся в салон, когда «Медведь» крикнул:

— Щуп, там ещё одна! В углу!

Алина, сидевшая дальше всех, была оглушена. Её пальцы вцепились в сиденье, когда она увидела, как Глеб, сделав короткую очередь, рванулся к её двери.

— Ко мне! Сейчас! — его голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений.

Она неуклюже выбралась наружу, споткнувшись о подножку. Новая очередь ударила по капоту с оглушительным лязгом. Она рванулась вперёд, но подвернула ногу о рыхлую землю и упала.

Глеб автоматически схватил её, смягчая падение. Её тело влетело в него с такой силой, что его голова откинулась назад. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В этот момент их губы случайно соприкоснулись — это было не поцелуй, а столкновение, тёплое и живое на фоне общего хаоса.

Время замедлилось. Глеб почувствовал неожиданную мягкость и тепло, а Алина ощутила шершавую кожу и металлический вкус опасности.

Они застыли, обнявшись, на краю кювета. Его глаза были широко раскрыты от шока, а в её взгляде читался ужас — она только что избежала смерти и чувствовала себя униженной.

— Ё-моё! Романтика! — прорычал «Медведь», продолжая стрелять. — Потом, потом всё!

Грохот вернул их к реальности. Глеб пришёл в себя. Его лицо стало каменным, но на скулах горел румянец. Он поднял её на ноги и прижал к себе, защищая от обстрела.

— Бежим! — прошипел он, его голос сорвался на хрип.

Он почти нёс её к укрытию, крепко сжимая её руки. Когда он втолкнул её за парапет, его дыхание было сбито. Он вытер рот тыльной стороной перчатки.

Только внутри укрытия адреналин начал отступать, и его сменила дрожь.

Всё, что сдерживалось шоком, вырвалось наружу. Сначала это был прерывистый вздох, затем — спазм в горле, и наконец, тихий плач. Слезы текли по её лицу, смешиваясь с грязью и капая на разорванный халат. Это были слёзы страха и стыда.

Глеб услышал её плач. Он обернулся и увидел её — маленькую, сжатую в комок, дрожащую. Его лицо оставалось непроницаемым, но на лбу появилась складка. Он видел таких после боя — шок парализует, если его не остановить.

Его движение было импульсивным. Он резко притянул её к себе, прижав её голову к своей груди. Одной рукой он продолжал держать автомат, а другой положил ей на затылок.

— Тише. Всё уже, — его голос прозвучал мягко, но уверенно. — Дыши, доктор.

Её лицо уткнулось в его камуфляж, пахнущий порохом и металлом. Его рука на её голове была тяжёлой, но в этой тяжести была надёжность. Она почувствовала частый стук его сердца, который помогал ей успокоиться. Её рыдания постепенно затихали, подстраиваясь под этот ритм.

Он не смотрел на неё. Его взгляд был сосредоточен на поле боя. Но его палец на её виске почти неосознанно проводил круги, смахивая мокрые пряди. Это был не жест нежности, а попытка вернуть её в реальность.

— Чисто! — рявкнул Марков по рации. Выстрелы стихли.

Глеб не сразу отпустил её. Он замер, проверяя тишину. Затем его хватка ослабла, но он всё ещё не давал ей отодвинуться.

— Отбой, — сказал он тихо. — Всё.

Он медленно отпустил её. Когда она подняла заплаканное лицо, он избегал её взгляда. Его лицо оставалось маской, но мускулы на челюсти подрагивали. Он заметил мокрое пятно на своей куртке от её слёз.

— Можешь идти? — спросил он твёрдо.

Она кивнула, не в силах говорить.

— Тогда пошли, — сказал он, помогая ей встать.

Он шагал чуть впереди, время от времени оглядываясь по сторонам. Когда они приблизились к «буханке» и она снова споткнулась о ту же ступеньку, его рука быстро и уверенно опустилась на её спину, помогая ей сделать шаг.

В этом жесте не было ни капли нежности. Только профессионализм, доведённый до совершенства. Но в этой холодной уверенности, которую она почувствовала каждой клеточкой своего тела, несмотря на страх и адреналин, было что-то необычное. Её сердце сжалось не от тревоги, а от чего-то нового, тёплого и странного.

Колонна въехала на базу «Надежда» уже в густых сумерках. Прожекторы резали синим светом грязный асфальт. В воздухе висела привычная смесь запахов: солярки, стерилизаторов и дыма.

«Груз на месте. Отряду — отбой до завтра. Маркову и Щупу ко мне на доклад через час», — раздался в эфире сухой голос начальника охраны.

Машины замерли. Медики вылезали, похожие на тени. Люда потянула фельдшера в госпиталь:

— Алина, ты как?

— Я… потом. Нужно отдышаться, — ответила Алина голосом, звучавшим отстранённо.

Она заставила себя отнести сумку, отчитаться. Но мысли возвращались к одному. К нему. Она вышла и, не отдавая себе отчёта, направилась к палаткам спецназа.

Он стоял у стола с «Медведем», разбирая пистолет. Его движения были быстрыми, автоматическими.

Она сделала шаг вперёд. Он поднял голову, и его лицо, на секунду расслабленное, снова стало каменным.

— Щуп! — позвала она.

Он вздрогнул. «Медведь» хмыкнул и отошёл.

Глеб медленно поднял голову, не глядя в глаза.

— Доктор. Вам что-то нужно?

— Я хотела… сказать спасибо. За сегодня. И… за тот раз. В аэропорту.

Он нахмурился.

— В аэропорту? Не помню такого. Работа была. Всё по протоколу.

Он соврал.

— Я вас узнала, — тихо сказала Алина. — Я помню ваши руки. И глаза.

Он резко встал, табурет с грохотом упал.

— Капитан Светлова. Это была моя работа. Точка. Не нужно благодарностей. Не нужно… всего этого.

Он сделал шаг назад, движения были скованными, как у зверя в клетке.

— Мне надо в душ. Смыть эту грязь. Забейте. Пожалуйста. Забудьте и живите дальше.

Он круто развернулся и зашагал прочь. Его уход был паническим бегством.

В ней что-то надломилось. Нежность смешалась с упрямством. Нет, она не забудет.

Она подождала несколько минут, потом решительно направилась к жестяному бараку с табличкой «ДУШ». Рассудок кричал, что это безумие. Но её гнало вперёд.

Она вошла внутрь.

— Капитан Сазонов? — её голос прозвучал глухо в шуме воды.

Вода выключилась. Резко.

— Кто? — его голос был низким, настороженным.

— Это… Алина. Светлова. Врач, — добавила она глупо.

Из-за занавески послышался шелест ткани. Занавеска отодвинулась.

Он вышел. Не в штанах. На нём было лишь армейское полотенце, туго обмотанное на бёдрах. Вода стекала по его торсу, по рельефным мышцам, покрытым шрамами и свежими синяками. Он выглядел не смущённым, а собранным и холодно-внимательным, но в его позе читалась напряжённая готовность. Он не прикрывался. Он стоял, как стоит на краю минного поля — оценивая угрозу.

— Врач, — повторил он, и его взгляд, скользнув по её форме, вернулся к её лицу. — Вы в своём уме? Я… — он мотнул головой, указывая на себя, на полотенце, — я практически голый. А вы девушка. Вы уверены, что нам стоит сейчас вести переговоры?

В его голосе не было смущения, только суровая, почти злая констатация абсурда ситуации. Но его глаза, эти светлые, всегда такие отстранённые глаза, на миг мелькнули чем-то другим — не профессиональной оценкой, а чисто мужским, животным осознанием дистанции, которую она нарушила. Или… сократила.

— Я… я пришла сказать спасибо. За сегодня. Там, на дороге, — выпалила Алина, чувствуя, как пламя стыда и наглости охватывает её с ног до головы. Она видела капли, скатывающиеся с его ключицы, и не могла отвести взгляд.

— Не за что. Это была работа, — отрезал он, но его челюсть напряглась. — Вы не ранены?

— Нет. Просто… вы вышли под огонь. Рисковали.

— Я не рисковал. Я рассчитал траекторию и выбрал оптимальный маршрут для эвакуации незащищенного элемента. В следующий раз слушайте команды, — произнёс он безжизненно.

Его слова были как удар. Незащищенный элемент.

— Извините, что побеспокоила, — прошептала она, готовая уже бежать.

И тогда он заговорил снова, и его голос потерял ледяную отточенность.

— Светлова… Я запоминаю мины. Каждую, которую разрядил, и каждую, которую не успел. У каждой свой почерк. Своя злоба. — Он смотрел куда-то мимо неё. — Запомнил и тот момент в аэропорту. И сегодняшний. Не как ошибки. Как… сложные схемы. Которые нужно было разгадать быстро. Чтобы они не сработали.

Он посмотрел на неё прямо, и в его глазах мелькнуло что-то усталое и человеческое.

— Поэтому не благодарите. Я просто… делал то, что умею. Лучше всего.

Алина медленно кивнула. Гнев ушёл, оставив щемящую ясность.

— Я поняла. Всё равно… я рада, что вы умеете это делать. Лучше всех.

Он кивнул, коротко, и отступил на шаг к кабинке.

— Вам пора. Сюда ходят мужчины. И я… мне нужно одеться.

Она повернулась и почти выбежала, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Ночной воздух обжог лёгкие.

А в душевой Глеб Сазонов стоял, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке. Капли воды падали с его подбородка на бетонный пол.

— Сумасшедшая… — прошипел он в пустоту, и в его голосе не было злости, а только сокрушённое изумление. — Совсем сумасшедшая.

Он провёл рукой по лицу, смахивая воду, а может, и что-то другое. Его тело, привыкшее к дисциплине и контролю, всё ещё было напряжено, но теперь не от ожидания выстрела, а от совсем другого импульса. Он вспомнил её глаза в полумгле душевой — огромные, тёмные, полные решимости, от которой перехватывало дыхание. Вспомнил, как она рухнула на него в кювете, мягкость её губ в тот нечаянный миг, который он пытался стереть тыльной стороной перчатки. Как она дрожала, прижатая к его груди, и как его собственная рука сама потянулась утереть её слезу.

— Сложная схема… — с горькой усмешкой повторил он свои же слова. — Идиот. Какая уж там схема.

Правда была в том, что она волновала его. Не как «элемент», не как «задачу». Она волновала его как женщина. Её настойчивость, её глупая, отчаянная смелость, с которой она вломилась в мужскую душевую, её запах, смешанный с лекарствами и пылью дороги — всё это будило в нём что-то давно и надёжно заблокированное. Что-то живое, мужское, простое и оттого невероятно опасное. В мире, где любая привязанность — это мина на растяжке, а чувство — самая коварная ловушка.

Он резко выпрямился, с силой вытершись грубым полотенцем. Надо было одеваться. Идти на доклад. Делать вид, что ничего не произошло. Что эта «схема» не взорвала в нём тишину, к которой он так привык. Но внутри уже тлел смутный, тревожный жар. Минное поле, на которое он вышел, оказалось куда сложнее, чем он думал. И разминировать его правилами сапёра было уже невозможно.