Глава 26

Глава 26

День впервые на моей памяти тянулся так медленно. Я сделала кое-какую работу по дому, разобралась со стиркой… Из чистой вредности бросила любимые белые плавки Ромы со своим красным купальником. Пообедала, выполнила несколько заказов по работе и, казалось бы, все как всегда. Только на душе кошки скребли так, что зудело в одном месте. Почему-то! Я не могла усидеть на стуле, все время тянуло то в бассейн, где он плавал, то в соседнюю комнату, где он слушал музыку.

Глупый день, под конец которого я уже даже толком не помнила, из-за чего мы поссорились, и все равно злилась. Но больше всего раздражало, что Рома не шел мириться. За ужином не проронил ни слова. Он любезно разговаривал с родителями на любые темы, но меня как будто не существовало.

— Мы с Аленой разговаривали о том, да о сем, и возникла идея, — произнес Слава, обращаясь к сыну. — Почему бы тебе не пригласить к нам свою девушку? И ее брата, конечно, если Мила захочет.

Я натянуто улыбнулась и опустила взгляд в тарелку. Вот сейчас как никогда вовремя поднимать эту тему!

— Я бы с радостью, — начал говорить Рома, и в каждом слове так и звучал сарказм, — но не думаю, что она захочет с вами знакомиться. У нас с ней несерьезно.

— А она об этом знает? — спросил отчим недовольно.

— Она это придумала. Видимо, мы просто ждем, кто кому надоест первым.

Я не удержалась и посмотрела на него с предупреждением и даже осуждением. Но Лисицикий младший все еще смотрел на отца. Аппетита и так не было, а теперь и вовсе хотелось сбежать. Сложно это — сидеть рядом с родителями и притворяться, будто все нормально, когда вовсе нет.

— Я закончила, — буркнула я, послав маме вялое подобие благодарной улыбки.

Просьбу остаться на чай проигнорировала и пошла к себе. Мне хотелось сейчас хорошенько стукнуть дверью, и нервов с трудом хватило на то, чтобы этого не делать.

Я не знала, что со мной происходит. Он все правильно сказал, но почему-то правда больно колола. О чем я думала, когда вела его за руку в свою постель? Я не понимала тогда, как далеко все может зайти. Но как мне сейчас быть с тем, что я влюбляюсь в него? Это, черт возьми, в мои планы не входило. Боже… Я даже не могу представить нас вместе ни через год, ни через пять. Я и Рома. Как Солнце и Луна. Две противоположности. Мы не грыземся лишь когда занимаемся сексом. А его мама? Она никогда не позволит ему быть со мной. Ему придется выбирать — я или она. Какой нормальный парень откажется от родной матери? А моя? Как посмотреть ей в глаза и сказать — я переспала со сводным братом? Как посмотреть в глаза Славе, который просил меня сблизиться с ним, найти общий язык, подружиться? Как пройти через все это и признаться им, чем мы с Ромой на самом деле занимались, пока их не было дома? Эти мысли кружили надо мной, словно злые коршуны, пытаясь клюнуть, где только можно. Мне было страшно. И больше всего пугала мысль, что Роману, в конце концов, это все окажется не нужным. Если о нас узнают, не поймут, не поддержат, он просто… отпустит мою руку и уйдет. Не станет моим надежным плечом. Все испортит и исчезнет. А может быть, даже посмеется надо мной — это худший из кошмаров. Вот почему, мать его, я не хочу никому рассказывать.

Я не слышала, как он вошел из-за шума воды. Думала, он еще не скоро поднимется, и потому залезла под душ. Просто стояла и пялилась на стену, ненавидя этот день. Когда дверь открылась, я испуганно вздрогнула и прикрылась руками. Дурацкая стеклянная душевая дверца — ничего не скрывает.

Рома с тяжелым вздохом и нечитаемым взглядом остановился у косяка двери, бесстыдно меня рассматривая.

— Занято, — произнесла я и отвела взгляд. Ждала, когда он уйдет.

Ложь… Ждала, что он подойдет.

И испытала разочарование, когда он вышел из ванной. Правда, всего на секунду. Щелкнул замок его двери, он вернулся и, не глядя на меня, направился в мою спальню. Закрыл дверь и там. Прошелся обратно.

Я смотрела, как он раздевается напротив душевой кабины, чувствуя, как спину обжигает вода, а впереди все горит от его взгляда. Такой красивый… Ненавижу это! Ненавижу его власть надо мной, и чертову зависимость от его глаз, прикосновений, присутствия.

Рома открыл дверцу, навис надо мной, закрыл собой от мира и огородил руками. Мы боролись взглядами, как всегда — с грустинкой, с усталостью, с нескрываемым желанием сдаться. Просто ждали, кто первым сделает шаг. Сегодня это была я. Первой закрыла глаза, поддалась чуть вперед, и сразу ощутила теплую ладонь на щеке. Такое нежное прикосновение, что хотелось толкнуть его и закричать: «Прекрати! Хватит! Не будь таким сладким. Верни того придурка, потому что в этого я влюбляюсь слишком сильно…»

Крик души так и остался не озвученным на покусанных губах. Рома тоже молчал, он убивал меня действиями. Потянулся за своим гелем для душа, вылил немного на руку, обнял меня и начал намыливать спину, оставляя при этом маленькие поцелуй вдоль плеча.

— Что. Ты. Делаешь? — прошептала по слогам.

— Что хочу, — ответил он, продолжая меня целовать. Теперь другое плечо.

— Тогда и я буду делать, что хочу, — заявила смело и распустила руки. Забрала немного геля, положила ладони на стальные мышцы и начала очерчивать пальцами каждый изгиб, каждый кубик.

Он хотел меня. Я его тоже. Но сегодня все было не так, что-то в этом всем треснуло, и недосказанность в воздухе стала слишком ощутимой. Рома перехватил мои руки, положил их на стену и покачал головой.

— А ты не можешь делать, что тебе хочется, — произнес он. — Ты сама себе запретила.

И с этими словами он укусил меня за губу. Совсем легонько, но как будто наказывая. А после и вовсе вышел из душа, прихватив мое любимое полотенце.

Он все же вывел меня из себя. Даже не смыв до конца гель, я выключила воду, закуталась в голубой халат и пошла следом. Рома уже лежал на кровати, листая телефон, когда я ворвалась к нему раздраженная до дрожи в голосе.

— Хорошо! Давай поговорим, — с вызовом произнесла я. — Ты сказал, что мы либо говорим обо всем, либо молчим. Я готова.

— Ты не готова, — решил он. Бесил его отстраненный голос. — Ты психованная.

Ох, да неужели?

— Потому что ты довел меня до такого, и будет только хуже! Просто скажи, чего ты добиваешься? Мне надоели эти недомолвки и намеки.

Он молча смотрел в стену перед собой. Я не собиралась отступать.

— Не хочешь? Тогда я тебе скажу. Ты капризный избалованный мажор, который привык получать все, на что ткнешь пальцем. А я твоя прихоть, которая вышла испод контроля. — Я нависла над ним, видя, как сжимаются от злости его челюсти. Может быть, я и не собиралась быть такой грубой, но плотину прорвало, и его скучающий, безразличный взгляд лишь подзадоривал, поджигал скопившуюся за день злость. — Ты правду сказал Славе — каждый из нас ждет, кто первым покончит с этим. Потому что мы оба понимаем, что ни к чему это не приведет. Ну, давай, Ром! Представь прямо сейчас, как заявишь своей маме, что спишь с дочерью той, кто по ее версии увела твоего отца? Хочешь сказать, она примет это?

Рома сморщился так, будто услышал сейчас полную ересь.

— Но это правда! — зашипела я на него. — Мы не одни в этом мире, есть люди — наши родственники, которым это не понравится. И если бы дело только в них.

— А-а-а, — протянул он с едкой ухмылкой. — Есть что-то еще.

Прикусила язык до боли. Думала, это поможет сдержаться, но я просто чувствовала, что должна сказать. Даже понимая, что все испорчу, не могла больше держать грызущие мысли в себе. Это было неважным раньше, но сейчас он сам напросился на откровения.

— Ты. Я просто не верю тебе, Рома! Тебе это все не нужно. Ну, правда, зачем? Зачем тебе я, проблемы с отцом, с мамой? Зачем все открывать им? В этом совершенно нет никакого смысла, если только…

Я смолкла, вот теперь слова застряли комом. Это оборвет все между нами, и я вдруг поняла, что будет больно. Несказанно. Черт, я уже слишком прикипела к нему. Но затем Рома посмотрел мне в глаза — с вызовом, с пониманием того, что я собираюсь сказать, как бы вызывая на «слабо». Если не сейчас не сорвать этот пластырь рывком, то потом будет хуже.

— Если только ты не собираешься сделать мне больно. Ты же сказал тогда, что уничтожишь меня. Это хороший способ, — мой голос задрожал. Я хотела увидеть в глазах напротив опровержение, любой намек на то, что я ошибаюсь. Больше всего я сейчас хотела ошибаться. А губы, будто живя своей жизнью, зашептали: — Влюбить в себя, опозорить перед всеми и бросить.

Я отвела взгляд первой, но он еще смотрел. Долго и мучительно, как будто видел насквозь и знал, как внутри у меня все переворачивается и сжимается болезненным узлом.

— Ты дурочка, что ли? — спросил Рома наконец.

Я метнула в него злой взгляд, а он сморщил лоб и свел брови, как обычно делал, когда что-то у него не сходилось. Он потянул руку, пытаясь схватить мою, но я отшагнула.

— Сюда иди! — грозно приказал он, теряя терпение. Моя воля слабла, когда он так говорил. Только он так умел — строго, но одновременно с заботой, обещанием успокоить, защитить от собственных тараканов. Я шагнула со вздохом и вложила руку в его теплую ладонь.

«Только не плач» — уговаривала себя саму. В носу уже щипало от того, что он втащил меня к себе на кровать, прижался к моей спине, закинув на меня ногу. Слишком острые перепады настроения…

— Теперь я говорю, а ты слушаешь.

Кивнула, радуясь тому, что он не видел моего лица и жалких попыток унять дрожь в подбородке. Я точно превратила в истеричку!

Он заговорил не сразу, долго обдумывал слова, а когда начал, речь пошла совсем не о нас с ним.

— Когда мне было пять, я пошел в школу.

— Так рано, — шепнула я. Я не собиралась перебивать, но мне понравилось то, что мы сменили тему. Мне безумно понравилось то, что он начал рассказывать о себе.

— В Англии школа начинается с пяти, хотя уроки проходят в игровой форме, — дополнил он. — И тогда, помню, меня спросили о родителях. Все дети рассказывали о своих мамах и папах, а я соврал. Сказал, что у меня их нет, есть только Ирина. Моя няня. Она всегда была со мной. Очень добрая, заботливая и внимательная женщина. Не красивая, без косметики, дорогих шмоток, украшений и вонючих духов. Но именно в ее объятия я бежал после школы, ее одобрение мне было важно, и ее не хотелось разочаровывать, когда делал ошибки. Что делала моя мать в это время? Пропадала на приемах в высшем свете, мнила из себя гламурную аристократку, какой никогда не была. А отец? Слава торчал в офисе с утра до ночи. Он изредка заставал меня еще не спящим и говорил пустые, ничего не значащие для меня слова, о том, как любит меня. Я его не знал. Хотел, но не знал. А с годами и хотеть перестал. Когда мне стукнуло тринадцать, у родителей начались серьезные ссоры. Отец часто уезжал в Россию. И надолго. А мама вдруг почувствовала себя одинокой. Ее больше не радовали вечеринки и приемы, она переключила свое внимание на меня. И наткнулась на глухую стену, потому что единственный человек в доме, которого я по-настоящему ценил, все еще была Ирина. Уже пожилая, уставшая, но очень мудрая женщина. Она научила меня всему, окунула в русскую культуру, заставила читать классиков и изучать историю. Ну, не прям уж заставила… Мне было интересно. Хотя, должен отдать ей должное, убеждать она умела искусно.

Я улыбнулась, поняв, от кого это у Ромы. Он и сам тот еще манипулятор.

— Мама приревновала? — догадалась я.

— Да. Сильно. Она уволила няню. По ее мнению та плохо на меня влияла, настраивала против родителей. Ирине пришлось уйти, несмотря на мои мольбы. Я уже не считал себя ребенком и слезы считал чем-то постыдным, но в тот день ревел, как младенец. А женщина, которой никогда не было рядом, которая забрала у меня единственного верного друга, смотрела на меня, как на ничтожество и упрекала в том, что я не мужик. А еще упрекала Ирину в том, что воспитала меня нытиком.

Это разрывала мне сердце. Я прижалась губами к его руке и начала поглаживать ее, успокаивая и показывая, что рядом.

— Ничего. Это был переломный момент — такие в жизни есть у каждого. Стало хуже, но я приспособился. С Ирой мы виделись все равно, она приходила ко мне после школы, и мы гуляли в парке, читали русские книжки. Так продолжалось еще несколько месяцев, пока она не нашла работу в пансионате для престарелых, и не перебралась в другую часть Великобритании. Она находила способы связаться со мной. Звонила, писала письма — настоящие, а не электронные. А потом и мобильный телефон освоила.

— Где она сейчас? — спросила я осторожно. Рома на мгновение замер.

— Ее уже нет, — его голос прозвучал тихо, с отголосками давней забытой боли, которую он сейчас не собирался скрывать. — Не стало, когда мне исполнилось шестнадцать.

— Мне очень жаль, — совершенно искренне произнесла я, хотя мои слова, конечно, ничем не могли помочь. Я поцеловала его руку, каждую костяшку с мелкими, почти затянутыми ранками. И мы опять замолчали. Он рассказал все это не просто так. Намекал, что его мама, конечно, мама — женщина, подарившая ему жизнь, но она не та, чье мнение он ценит. Если не это, то я не знаю, что еще.

— Это научило меня ни к кому не привязываться, — шепнул Рома, касаясь губами кончика уха.

— Я понимаю.

— Нет, — возразил он. — Не совсем.

— Ты привязался ко мне? — спросила я. Утвердительно произнести не получилось, потому что та самая неуверенность в себе и в нем все еще сидела внутри. Такой вот противный маленький монстр, убивающий всю радость, — проник в голову и не хотел убираться.

— Я ехал сюда с конкретным настроем — раскусить тебя и вывести на чистую воду, если ты такая злобная сучка, какой тебя описывала мама.

— А оказалось, что нет? Не злобная, да?

— Не очень, — подтвердил Рома, и я почувствовала кожей его улыбку. — Не знаю, что пошло не так. С первой встречи. Или с того вечера у Вадима, когда все поедали тебя глазами, и мне хотелось. Я боролся с этим все время, не давая себе послаблений. А потом ты сказала, что мы можем быть друзьями.

— Мы можем! — тут же заверила я и перевернулась, чтобы посмотреть на него. Рома задумчиво хмыкнул и вновь уставился в потолок.

— По крайней мере, я попытался, — ответил он. — Если не доверяешь людям, то они в следствии и не подводят. Это то, что в моем понимании правильно. Были, конечно, приятели, компании, но я всегда помнил, что дистанция — хорошо. А с тобой тем более, потому что именно от тебя у меня ломка до какого-то адского охеревания.

Я молчала. Смотрела на него, впитывала эти слова, которые сама себе не раз проговаривала в уме, и тут же отторгала их. Голосом Ромы все звучало не так.

— Так что, ты права. Пора сбавить обороты и притормозить. Нам всего-то надо не убить друг друга и не затрахать. Справимся. Надо просто немного попрактиковаться. Начнем сегодня, а там, посмотрим. Я съеду, будем видеться реже… Попустит.

И на этом он решил закончить? В голове так и орал истерический голос «Серьезно?!» После всей этой душераздирающей истории из детства?

— Хочешь, чтобы я ушла? — спросила недоверчиво. Думала, он скажет, что пошутил, хоть как-то даст понять, что не хочет этого на самом деле. Но Рома не стал ничего говорить вообще.

— Я не хочу уходить, — призналась скорее себе, чем ему. Лисицкий лишь насмешливо фыркнул.

— Мы только что договорились делать то, что считаем правильным. Тебе нужна секретность, мне нужна дистанция. Все честно, Мил. Иди к себе.

Он прогонял меня. В самом деле.

Я молча встала, чувствуя в груди огромную колющую дыру. Воу! Это действительно больно. Даже больше, чем я думала. Но ведь правильно. ПРАВИЛЬНО! Правильно… Тогда почему ощущается совсем наоборот? Почему правильно было минуту назад, когда он меня обнимал, пускай и за закрытой дверью, в тайне от всего мира? Нигде не было лучше, чем в этих объятиях.

Я легла в свою кровать и онемела. Хотелось плакать, но я держалась, терпела болезненный ком в груди, горле и думала о каждом его слове. О всем, что было у нас с первой встречи.

Впервые слова «ты права» не приносили ни малейшей радости. Я ошибалась. Я обидела того мальчика внутри него, который впервые за долгое время открылся кому-то, доверился. А я все просрала. Я злобная сучка. Саму себя ненавижу. А его люблю. Люблю, хоть и не знаю, что оно такое. Но такого, как с Ромой не было ни с кем и, клянусь, уже не будет. Просто не может быть ТАК. Пускай мы мало времени провели вместе, накрыло слишком быстро, и много преград, а еще больше страха в моей голове, зависимости и беспомощности. Но одно я сейчас точно поняла — не хочу никакой долбаной дистанции.