Глава 24

Утром нервничали все, хотя Ивочкин и прочитал перед завтраком напутственную речь о том, что все готовы к ритуалу настолько хорошо, насколько хорошо готовились сами. И если что-то пойдёт не так, то винить в этом будут только себя. Речь его никого не успокоила, и все ели через силу, впихивая в себя завтрак, который на этот раз был намного разнообразнее и вкуснее, чем раньше, и пробудил бы аппетит даже у приговорённого к смерти, кем мы себя и чувствовали. Но в нас он почему-то аппетит пробудить не смог. Брагина так вообще не смогла запихнуть в себя ни кусочка, сидела и смотрела страдающими глазами на Скоропадского, не обращающего на неё внимания.

Княжичу же аппетит чужие взгляды испортить не могли, завтракал он плотно, явно в расчёте на ритуал, выбирая блюда покалорийней.

Я тоже помнила, что при недостатке энергии можно успеть переработать в неё усваиваемую пищу, поэтому хоть и через силу, но набила желудок до предела, избегая блюд с успокаивающими добавками, которые уже наловчилась выявлять. Совсем маленький конструкт, не улавливаемый датчиками — и я уже точно знала, что следует убрать из рациона.

Исключительно для собственного успокоения я просканировала себя ещё раз. Средоточие было заполнено под завязку, на почти все две с лишним тысячи капель. Закапсулировала я совсем немного проклятия, пока не зная, где его использую. На меня через его анализ будет выйти невозможно — сформировано оно совсем другим человеком и не несёт отпечатка моей ауры. Получится идеальное преступление, но не с Белицким. Если ему вдруг придёт в голову обратиться к Кассиусу-Мещерякову за помощью, то тот сможет отследить цепочку. Не такая уж она длинная выходит, плюс я одна из нескольких выживших, в этом случае Скоропадский не прикроет.

Желание передать проклятие Ивочкину тоже пришлось задавить — проклятие просто так не перепрыгивает с одного человека на другого, ему надо помогать. И значит, такое спонтанное перепрыгивание будут изучать под лупой. Одно дело, когда княжичу проклятие выжгло в ритуале, и совсем другое, когда проклятие внезапно оказалось у куратора тех, кого готовили на убой. Одной странности, касающейся нашей группы, в лице выжившей меня и без того будет многовато.

Я решила не рисковать и не заражать пока никого, но и не выбрасывать — использовать можно будет и потом, причём на человеке, с которым Кассиус-Мещеряков меня не свяжет никоим образом. Не так много я запасла проклятия, чтобы оно повлияло на отдачу от меня магии. Разумеется, если встанет вопрос: жизненная сила или оно — то в ритуал уйдёт именно проклятие, хранить его в ущерб себе я не стану.

Пока мы сидели в столовой, в воздухе витала нервозность. Лучился счастьем только Ивочкин — наверняка представлял, как сегодня наконец-то навсегда отделается от не таких уж проблемных нас. Разве что ещё будет отвечать за похороны неудачников. Или хоронить будут другие? Посчитают, что он и без того уже выложился на подготовку жертвенных барашков?

Все будущие участники ритуала казались напряжёнными. Даже Скоропадский — уж он-то лучше других представлял, насколько опасно то, во что нас принудительно запихивают. Да, у него шанс выжить и не свихнуться был повыше, чем у остальных, но не стопроцентный. Было о чём волноваться. Хотя княжич свою нервозность практически не показывал, нужно было хорошо его знать, чтобы понимать, что он воспринимает будущее не так спокойно, как кажется.

— Ещё раз повторяю, если вдруг кто забыл, — громко объявил Ивочкин. — Для вас главное — расслабиться и позволить магии питать ритуал беспрепятственно. Нельзя сопротивляться. Тогда для вас всё пройдёт быстро и почти безболезненно. Чем больше будете сопротивляться, тем тяжелее для вас пройдёт ритуал. Он покажется вам бесконечностью. А ведь это не так. Все ритуалы рано или поздно заканчиваются. Все уже решили, что станут просить у императора при удаче?

Настроение его слова подняли почти всем: о встрече с императором не думал только ленивый, а таких здесь не было. На занятиях каждый отрабатывал полностью, доводя себя до изнеможения и добровольно превращая себя в идеальную жертвенную овцу. И всё во имя будущей встречи с императором, на которой уже каждый знал, что будет просить. Делиться своими потаёнными желаниями никто не стал, не иначе как для того, чтобы не спёрли чужие идеи, но выглядеть мои товарищи по несчастью стали оживлённей и шли в жертвенную комнату, расположенную в этом же здании, с радостью. Дружной гурьбой, если не считать нашу троицу. Ещё Брагина порывалась отстать, постоянно оборачивалась, ловя взгляд Скоропадского и надеясь получить от него слова если не любви, то хотя бы поддержки. Тот же полностью потерял к ней интерес, смотрел как на пустое место. Пользу она больше принести ему не могла, так к чему что-то изображать? Да ещё и перед человеком, который совсем скоро станет трупом. Скоропадский не изменял себе. Как был человеком, заточенным на собственную выгоду и наплевательское отношение к другим, так ничего это и не смогло изменить.

Зал для ритуала оказался большим, непропорционально большим, при том что сама печать и выделенное под неё место воображение не потрясали. В зале впервые за месяц мы увидели других людей. Лица у них были закрыты масками, а тела — совершенно одинаковыми балахонами.

На замеры, сделанные Ивочкиным, полагаться не стали и провели новые, тщательно замеряя и записывая результаты напротив каждой фамилии, называемой нашим куратором. После окончания замеров один из пришедших принялся что-то вычерчивать на большом листе бумаги, создавая лучший вариант для того, чтобы выжать нас насухо. Искажённые данные мои и Олега наверняка ухудшат ситуацию кому-нибудь другому. Было ли мне от этого стыдно? Нет. Я понимала, что ни у кого в ритуале, кроме нас троих, шансов выжить не было, а значит, от того, что кто-то умрёт на пять-десять секунд раньше, для них ничего не изменится. Как не особо изменится и для результатов ритуала. Что не выжмут с них, выжмут с нас. Ритуал будет идти всё запланированное время.

Пока занимались определением наших мест, я рассматривала рисунок на полу, выполненный из определённых пород камней, подогнанных друг к другу с высокой точностью. Случайного там не было ни среди камней, ни среди линий — всё было продумано до мелочей. Но главной ценностью рисунка была печать ритуала, выполненная из потускневшей золотой проволоки, вдавленной в камень заподлицо. Вязь была сложной, и из отдельных блоков для каждого участника ритуала сводилась к общему рисунку в центре, окружающему жертвенную чашу. Та была погружена в камень так, что кромка совпадала с уровнем пола, не выступая даже на сотую долю миллиметра. Сейчас в чаше тщательно в определённом порядке раскладывали ингредиенты. Их польют активатором непосредственно перед ритуалом. Сосуд с активатором тоже уже был приготовлен, стоял рядом с чашей, ждал своего времени.

Единственными выступающими частями на полу были фиксаторы жертв. Их невозможно было не заметить, наши товарищи по несчастью на них обратили внимание сразу и, несмотря на успокаивающие вещества, которыми были нашпигованы под завязку, заволновались — чувство самосохранения оказалось сильнее любой химии. Посыпались неприятные для организаторов ритуала вопросы. У Ивочкина, который единственный на них отвечал, был стандартный ответ на всё:

— Сделано для вашей же безопасности. Чтобы никто не сдвинулся и не сорвал ритуал, умерев сам и вызвав мучительную смерть у других. Посмотрите: Скоропадский же не выступает против, не говорит, чтобы в месте, ему отведённом, убрали крепления, значит, не переживает.

Княжич, когда на него обратилось общее внимание, только важно кивнул, уверенный, что у него шансы пережить планируемое мероприятие в любом случае выше, чем у остальных. Он же и подал пример: первым лёг на пол в указанном месте и беспрекословно позволил себя зафиксировать. Со стороны смотрелось это жутковато. Как будто приговорённого к смерти помещали.

Главным образом фиксировалась голова, жёстко, с помощью металлических креплений. Конечности же просто растягивали, потому что рост был у всех разный, а крепления находились примерно на одном уровне. Впрочем, фиксация всё равно была достаточно жёсткой: сдвинуться теперь Скоропадский не смог бы при всём желании.

Все замолчали, словно бы только что осознав, что скоро будут лежать распятые в точности так же, как и Скоропадский. Брагина всхлипнула. От жалости к себе или Скоропадскому?

— Ань, — неожиданно прошептал Олег, — прошу, если со мной что-то случится, помоги маме.

Я развернулась к нему, не скрывая возмущения.

— С таким настроением нельзя отправляться на ритуал, — прошипела я в ответ. — всё будет хорошо. Не нервничай.

— Я нервничаю по большей части из-за неё. Мне будет спокойней, если ты дашь слово помочь ей, — ответил он. — Я перестану думать, что с ней случится в случае чего. Она очень наивная, одна не выживет. Ань, это моя единственная просьба.

Смотрел он так, что отказать казалось невозможным. Он переживал сейчас не за себя, а за то, что случится с близким ему человеком, если ему не удастся выйти из ритуала живым.

— В случае чего я постараюсь её найти и помочь, — ответила я. — Но у меня очень скромные возможности, ты же понимаешь.

— Это пока, — ответил он. — Надеюсь, я ещё увижу, как они станут куда серьёзней.

Но голос его прозвучал так, словно он в это не верил. Не в то, что я стану сильнее, а в то, что увидит. И это было очень паршиво. С таким настроением входить в ритуал было нельзя. И как это изменить за короткое время, что нам осталось для общения, я не знала.

— Держи контроль, — прошипела я. — Иначе всё, что в тебя вкладывалось, пропадёт напрасно, понял? Окажется выброшенными на помойку ингредиентами и временем. Контроль, контроль и ещё раз контроль. Остальное у тебя уже есть. Ты обязан справиться, понял? Ты не можешь меня подвести. Ты мне нужен.

Он кивнул, но как-то обречённо. На этом наш разговор пришлось завершить, потому что настала моя очередь. Почему-то я оказалась рядом с Брагиной, Скоропадского и Олега расположили чуть ли не напротив меня, но не рядом, а через одного человека.

Это я определила по репликам, которыми устроители ритуала перебрасывались, поскольку видеть ничего не могла. Голову сразу зафиксировали, переглядываться не получилось. Только слышать друг друга.

Брагина рядом тоненько заскулила и начала молиться. Кстати, не такой плохой вариант. Не обращение к богу, разумеется, от него толку не будет, а сама молитва — она помогает войти в нужное состояние контроля.

Наконец все были размещены и зафиксированы, в чашу вылили активатор, и по полу потянулся шлейф дурманящего мозги запаха.

Незнакомый голос над нами произнёс заклинание, после чего пол под нами загудел и потеплел. Голос становился громче, подключая конструктами все части в единую систему. Включились другие голоса — каждый отвечал за свою часть, настраивая истечение магии из конкретной жертвы. Надо мной звучал женский голос.

Я слушала и вспоминала рисунок на полу, сопоставляя с тем, что слышу сейчас. Похоже, вся магия, проходя через изменение ритуалом, действительно уходила на барьер, непроницаемый для врагов империи. Насколько было оправдано уничтожение десятков магов? В масштабе империи — мелочь, позволяющая сохранить жизнь и здоровье другим. Не десяткам, а сотням и тысячам магов. Хороший размен если дело не касается тебя.

Момент, когда из меня потекла магия, я почувствовала сразу, да и Брагина ойкнула — не пропустишь такое дело. Татуировка заработала вовсю, восполняя потерю. Поскольку отдавала я куда больше, чем Брагина, то уровень постепенно всё равно начал снижаться.

Боль пришла почти сразу. И сразу сильная, выворачивающая наизнанку. И понимание, что если позволить ей себя вывернуть, то боли не станет, но и вообще ничего не станет. Жизнь утечёт по капле и закончится.

Боль становилась невыносимой, словно из меня заживо вытаскивали кости, сдирали с них мышцы, сухожилия, дробили, чтобы извлечь костный мозг. Каждое нервное окончание взрывалось какофонией боли, хотелось орать в голос. Я прекрасно понимала: стоит пойти на поводу у этого желания, станет легче, но контроль потеряю.

Я в точности выполняла технику, держась на одной мысли: стоит сбиться — и всё, смерть моих родных останется неотомщённой. Это придавало сил как для контроля себя, так и обстановки, и я даже не вздрогнула, когда Брагина рядом со мной неожиданно громко заорала, потом завыла на особенно высокой визгливой ноте, которая всё поднималась и поднималась, пока не затихла, как и сама Брагина. Поток от меня увеличился — и это лучше всего остального говорило, что Брагина — всё. С другой стороны от меня парень ещё скулил, но тоже уже затихающе и почти жалобно. Этот, даже если и выживет, — свихнётся однозначно.

Чтобы отвлечься от уничтожающей тело и сознание боли, я пыталась сосредоточиться на других вещах. Пыталась вычленить голоса Скоропадского и Олега, но их не было слышно. Орали и раньше не все, а сейчас из нашей группы звуки издавали всего несколько человек, да и те заглушались постоянно кастуемыми заклинаниями сопровождающих ритуал магов.

Магия из меня потекла быстрее, но до иссякания средоточия было ещё далеко, поэтому я пока не переживала — мне казалось, что до конца ритуала осталось всего ничего: концентрация запаха, который ознаменовал старт ритуала, становилась ниже, количество ещё звучавших голосов падало с каждой минутой. Хотя боль не уменьшалась, но стала уже практически терпимой привычной, такой которой можно сопротивляться без привлечения всех сил. Теперь я была уверена, что до конца ритуала доживу.

Ритуал закончился раньше, чем ушла боль. Меня отстегнули от креплений, но всё внутри продолжало разрываться на части, хотелось свернуться клубочком и тихо заскулить, как Брагина в начале ритуала. Я понимала, что это ненадолго: ещё немного — и организм поймёт, что уже пора восстанавливаться.

— Смотри-ка, эта тоже жива, — удивлённо сказали надо мной. — И даже не особо пострадала. Ну-ка, милая, сколько пальцев видишь?

— Сколько бы ни увидела — все ваши, — хрипло ответила. — Как только глаза смогу открыть — скажу точнее.

— Мозги сохранила. Надо же, редкий случай.

Веки оказались слипшимися, но я с трудом раскрыла глаза. Оказалось, что я залита собственной кровью, сочившейся из пор во время ритуала. Мне дали влажную салфетку, и я попыталась оттереться, подбадривая себя мыслью, что, если бы хотели прибить, не стали бы проявлять никакой заботы. Заодно я отправила на себя регенерационный конструкт, радуясь, что плотно поела перед самим ритуалом — есть из чего восстанавливаться. Через какое-то время пришла в себя настолько, что смогла сесть, и осмотрелась. Лучше бы я этого не делала. Зрелище было ужасным. Те, кто расстались с жизнью на ритуале, выглядели как Скоропадский в начале нашего знакомства — обтянутые пергаментной кожей костяки, да ещё и в потёках крови. Мёртвые, молчаливые, никому не интересные. Суетились только над Скоропадским.

Активно суетились, использовали лечебные и восстанавливающие конструкты. Оплаченная забота от родителей — она такая, обязательная. Иначе пожалуется княжич — и Скоропадские потребуют возврата денежных средств. Или чем там расплачивалась княжеская семья за особенное отношение к своему отпрыску?

На остальных, не имевших счастья принадлежать к княжескому роду, всем было наплевать. Меня, как и остальных, лишь проверили, умерла я или нет. Проверившую меня сейчас я бы от остальных не отличила: маски никто не снял. Возможно, потому, что выжившим не надо знать, кто был причиной их мучений.

Моё состояние достаточно улучшилось, чтобы подняться и, покачиваясь от слабости, дойти до Олега. Увы, для него чуда не случилось. Зря я ему пообещала присмотреть за матерью — может быть, дало бы дополнительный стимул выжить. А это — дополнительная точка опоры, которой Олегу не хватило. Он был совершенно точно мёртв. В нём не осталось ни капли жизни. В ритуале выжили только Скоропадский и я.