Глава 10

Август 1208 года, Ломберское аббатство, Лангедок

Ги и Жан двигались по извилистой дороге, ведущей к Ломберскому аббатству. День уже клонился к вечеру, и на горизонте алели последние лучи заходящего солнца. Жан шёл рядом с повозкой, немного отставая от Ги который ехал верхом.

Ги нравился его молодой оруженосец — своей простодушной открытостью, живым характером и искренним усердием. Жан был ещё молод, и в его глазах горела неподдельная благодарность за право служить своему господину. Всё, что он знал о жизни, прежде сводилось к бедности и работе в поле. Мир рыцарей до недавнего времени был для него недостижимой сказкой — и теперь, оказавшись столь близко к нему, он был готов на всё, лишь бы стать его частью.

— Господин, — наконец нарушил тишину Жан. Голос его был робким, как всегда, когда он решался говорить откровенно. — Я всё думаю… как мне повезло, что вы меня взяли в услужение. Не подумайте дурного: я люблю своих родителей, и работа в поле была мне не в тягость, а помогать матери — не зазорно. Но… вы дали мне шанс… увидеть мир и стать кем-то большим.

Ги окинул его взглядом, но промолчал, понимая: для Жана эти слова значили многое.

— И… не смейтесь, господин, — добавил тот чуть тише, — но я иной раз мечтаю, что, может, когда-нибудь и мне доведётся самому надеть рыцарские доспехи. Не за заслуги по рождению, а за службу и верность.

Жан редко говорил о себе и своей семье, но с каждым днём в его взгляде появлялось всё больше решимости — не мальчишеской, бездумной, а той, что рождается из желания вырваться из прежней жизни и чего-то достичь. Он смотрел вперёд, как человек, у которого впервые появилась цель. Жан был юн, наивен, но искренен — и Ги порой с горечью думал, как тяжело будет этому юноше, когда он поймёт, что рыцарство — это не только слава и победы, но и грязь, пот и кровь, а иногда и тяжёлый выбор между долгом и сердцем.

— В нашем роду не было рыцарей, — продолжал Жан, опустив глаза. — Отец мой землю пахал, дед — тоже. А я… как только впервые взял в руки деревянный меч на ярмарке в соседнем селе, понял — сердце моё лежит к иному. С той поры завидовал тем, кто носит доспехи, кто идёт в бой не за страх, а за честь.

— Ты верен мне, Жан, — голос Ги стал серьёзным. — Исполняешь, что велено, без ропота, хоть и тяжело бывает. Но помни, рыцарская доля — не в одной лишь силе и отваге. Прежде всего это ответственность за тех, кто рядом, за тех, кто идёт за тобой.

Жан поскользнулся на гладком камне, но тут же выпрямился, не пытаясь скрыть улыбку.

— Я знаю, мессир. Я многого ещё не умею, может, и не всё понимаю… но стараюсь, как могу. И если настанет час — сделаю всё, что прикажете. Я не подведу.

Он чуть запнулся, но продолжил:

— А ещё… я надеюсь, что, может, послужу вам так, что люди станут говорить о вас. Чтобы в городах пели, как вы сражались. Чтобы знали, кто такой сеньор Ги де Монфор.

Ги чуть склонил голову.

— Ты думаешь, главное на войне — хвала и песни?

— Ну… а разве нет? — Жан пожал плечами. — Я ведь видел: как в городах встречают рыцарей после крестовых походов, как им подносят вино, как про них рассказывают за столами… Мы же пойдём в крестовый поход, да? Победим — и будет честь, и слава, как в балладах.

Он на миг замолчал, а потом добавил уже не так уверенно:

— Я понимаю, что на войне умирают. Но если за правое дело… тогда и умереть не страшно?

— Ты думаешь, что война — это слава и победы? — голос Ги стал ниже. — Но когда видишь, как человек падает замертво… Когда знаешь, что слово твоё — приказ, означает смерть для кого-то… тогда уже не до баллад. Тогда думаешь только об одном: сможешь ли после всего этого смотреть в глаза тем, кто уцелел.

Жан промолчал, раздумывая. В тишине слышался только топот лошадей. Ги не торопил его. Он знал, что тот пока не понимает до конца и вряд ли сможет понять пока сам не увидит кровь на своих руках. Пока не ощутит, как стучит сердце, когда в тебя летит клинок. Пока не услышит, как кто-то умирает от твоего удара — хрипло, страшно, по-настоящему.

— Всё равно, — сказал Жан негромко. — Всё равно я рад, что вы меня взяли, мессир. И всегда буду служить вам честно. А если когда-нибудь мне выпадет честь быть посвящённым… я хочу быть таким, как вы. Вы — настоящий рыцарь.

Ги опустил взгляд. Мальчишка был слишком юн, чтобы понять, что за словами «настоящий рыцарь» — больше боли, чем блеска. Но он не стал его разубеждать, только молча кивнул.

Он посмотрел на Жана — и вдруг ясно увидел в нём самого себя, каким был пятнадцать лет назад. Того же худощавого юношу с широко распахнутыми глазами, взиравшего на мир с восторженной верой — в долг, в правду, в героизм. Веру, что всякое сражение ведётся за дело правое, что честь — не слово, а стяг, под которым можно идти до конца.

Тогда Ги ещё не знал, что придёт день, когда судьба поставит его перед выбором не между славой и гибелью, а между верностью и честью. Что быть рыцарем — значит не только держать меч, но и нести бремя собственных решений. Что иной раз придётся ослушаться приказа… а иной — предать, лишь бы не изменить самому себе. И платить за этот выбор — не один день, но всю оставшуюся жизнь.

Ломберское аббатство располагалось в уединённой долине среди зелёных холмов Лангедока, неподалёку от реки Тарн, у подножия Чёрных гор. Оно стояло в стороне от больших дорог — достаточно далеко, чтобы не привлекать лишнего внимания, и при этом удобно для тех, кто знал, куда и зачем идёт. Когда на юге Франции вспыхивали политические и религиозные конфликты, аббатства нередко превращались в убежища для переговоров — под видом паломничества здесь встречались рыцари, под покровом исповеди передавались послания. В этих стенах позволительно было сказать то, что в городе могло бы стоить жизни. Здесь молчание было частью церковной службы, а тишина кельи — защитой от чужих ушей.

Ломбер, со своей отдалённостью и спокойствием, идеально подходил для таких встреч.

Ги де Монфор стоял на каменном балконе Ломберского аббатства, глядя вдаль, на меловые холмы, окрашенные в мягкие золотисто-розовые тона заходящего солнца. Всё вокруг дышало умиротворением: ветер едва шевелил вершины тополей, вода в реке текла неспешно, а вдалеке лениво бродили овцы. Но этот внешний покой так контрастировал с тем, что творилось внутри него.

В его груди бушевали противоречия. Он чувствовал себя не рыцарем — не тем, кто вырывает победу сталью и боевым кличем, — а кем-то совсем другим. Политическим участником поневоле. В этой новой, незнакомой для него игре речь шла не о долге и даже не о личной чести, а о жизнях. О судьбах людей, к которым он чувствовал привязанность, уважение и даже любовь.

Встреча с бароном Ламбером была не просто дипломатическим манёвром по приказу кузена. Это был шаг за его спиной, шаг, после которого не будет пути назад. Сделка, в которой Ги был готов торговать землёй, золотом и влиянием, чтобы купить жизни — Аликс, её мужа и сестры. Если Симон узнает, что он плетёт интриги от его имени — он не простит.

Симон де Монфор не знал пощады. Все помнили, что случилось с Жоссленом де Нёлем — тот осмелился усомниться в решениях Симона де Монфора и исчез. Официально — отправлен с поручением в Пуату. Но ни его, ни его оруженосца больше никто никогда не видел.

Ги знал: если кузен заподозрит предательство — казнь будет тихой и быстрой.

Ламбер де Тюри, барон, владевший небольшой, но стратегически важной землёй на пути между Тулузой и Нарбонной, был человеком, который умел использовать политические и военные потрясения себе во благо. Его земли не были обширны, но контролировали один из торговых трактов, соединявших прибрежные порты с центром Лангедока.

Жена Ламбера, Брианда де Бен, происходила из старинного рода севера — её отец был вассалом графа Шартрского и приходился дальним родственником одному из архидиаконов. Этот брак должен был укрепить позиции Ламбера в глазах парижского двора и духовенства. Но ни благоволения при дворе, ни влияния на юге он так и не добился.

То ли он не сумел воспользоваться связями семьи жены, то ли южная знать инстинктивно чуяла его двойную игру — но Ламбер так и остался фигурой второго плана. Ни при графе Раймоне VI, ни среди баронов вокруг Каркаса он не занял прочного положения. Его замок был мал, воины — немногочисленны, но язык — остёр, а нос он держал по ветру.

Он всегда искал выгодные союзы, присматривался к тем, кто поднимается, и отдалялся от тех, кто терял силу. Ламбер не служил верно никому — он служил себе и своему будущему. И направлял свои усилия туда, где мог бы извлечь наибольшую пользу — не для своих людей, не для поместья, а чтобы получить власть и остаться в живых, когда ветер переменит направление.

Его поместья не принадлежали к крупнейшим в регионе, но располагались в стратегически важной зоне между Тулузой и побережьем, и Ламбер это прекрасно осознавал. Он не был идеалистом и не собирался жертвовать ни собой, ни своим положением ни ради Церкви, ни ради короля. Но он был готов заключить тайную сделку с человеком вроде Симона де Монфора, ясно понимая: если крестоносцы победят, ему достанутся не только преференции и защита Церкви, но и, наконец, возможность воткнуть нож в спину тем, кто годами отказывал ему в признании, кто с усмешкой называл его выскочкой и упорно не пускал в круги виконтов и графов Лангедока.

И вот, он встретился с Ги в Ломберском аббатстве, в тихом кабинете. Это был каменный зал с высокими потолками, где горел лишь тусклый огонь в камине, а на полках стояли свитки и книги. Ламбер был в своей стихии: в этом помещении, где царила тишина, он чувствовал себя хозяином.

Ги внимательно наблюдал за ним. Тот был уже немолод — седина пробивалась в висках, кожа обвисала на щеках, как у тех, кто слишком часто засиживался за кубком креплённого красного, но в его движениях сохранялась точность, а в голосе — уверенность человека, привыкшего управлять, а не подчиняться. Он сидел с прямой спиной, не сутулясь, не размахивая руками — всё в нём говорило о выдержке.

Ещё в Каркасе Ги расспросил Бернара, что за человек этот Ламбер, а по пути — расспрашивал купцов, знакомых с южными дорогами. Каждый рассказывал немного, но этого было достаточно, чтобы составить цельную картину: барон был осторожен, расчётлив, и никогда не делал ставку на одну сторону, пока не видел, кто победит. Теперь, глядя на него, Ги лишь утвердился в этом.

Он понимал, что имеет дело не с благородным союзником, а с человеком, привыкшим торговать лояльностью и ищет только выгоду. И потому начал первым.

— Я пришёл, чтобы заключить сделку. — Он подошёл ближе к столу, на котором лежали карты и свитки, и положил свой свиток перед Ламбером. — Вы станете нашим союзником в Лангедоке: будете передавать информацию о движении войск, поддерживать нужных людей. В случае угрозы укроете наших тайных союзников. Но главное — вы станете нашими глазами и ушами в этом регионе.

Ламбер не потянулся к свитку. Он откинулся на спинку кресла, медленно, как человек, привыкший взвешивать предложения.

— Вы говорите щедро, — протянул он. — Но я слишком давно живу в Лангедоке, чтобы верить словам без печати и грамоты. Вы хотите, чтобы я рискнул всем, а что я получу взамен?

Ги медленно развернул свиток.

— Ваши воины останутся дома. С вас не потребуют ни службы, ни продовольствия, ни содержания войск. Ни десятину в пользу армии крестоносцев, которую теперь собирают под знамёнами Церкви.

Он положил свиток перед Ламбером.

— Но с каждой победой вы получите свою долю — земли и золото, как если бы вы сражались рядом. Вы получите часть пожалованных территорий, а ваша верность будет подтверждена грамотой.

Ламбер бросил взгляд на Ги, потом снова на свиток.

— Какая земля?

— Если крестоносцы займут Тулузу, то в ваше владение перейдёт сеньория Бомон, включая земли вокруг. Мы оба знаем, кому они сейчас принадлежат. Но он — не друг Церкви, и его время истекает.

Ламбер внимательно смотрел, не мигая.

— Вы делаете ставку на победу. А если ваш кузен проиграет?

— Никто не узнает о нашей договорённости. Вы не участвовали в походе, не снабжали войска. И не платили. Ничего что можно вам предъявить. Вы ничего не теряете. — сухо сказал Ги. — Но если Симон победит — вы окажетесь не среди покорённых, а среди тех, кто будет делить трофеи.

Ламбер усмехнулся.

— А как мне знать, что Симон де Монфор сдержит своё слово? Он не тот, кто привык делиться. Тем более с тем, кто не разделяет его религиозного рвения. А я не из тех, кто загорается святой верой и мечтает сжигать катаров на костре. Я к ним не питаю любви — но и не рвусь их истреблять. Главное — чтобы мою землю оставили в покое.

— Потому что это моё слово. И скреплено моей печатью. Если Симон его нарушит — он потеряет меня. А мой кузен умеет ценить преданность… и не прощает предательства.

Глаза Ламбера алчно блеснули, и он замер, вчитываясь в свиток:

'Писано в лето Господне 1208 года, от имени G. de M., рыцаря и слуги правого дела, во славу Церкви и справедливого порядка.

Великородному сеньору Ламберу де Тюри,

Да пребудет над вами мир Господний и мудрость в земных делах.

В это время перемен и тяжёлых решений мы, движимые благом Церкви и восстановлением истинной веры в землях Окситании, обращаемся к тем, чья рассудительность и благоразумие могут стать залогом мира будущего.

Понеже ведомо нам ваше стремление к миру и доброму порядку, да будет вам известно: мы не взыщем участия в ратном деле, но лишь просим вас соблюсти миролюбие и стойкую преданность в наступающих обстоятельствах.

В случае успеха праведного похода, вам, как человеку рассудительному и разумному, будет воздано согласно договорённости, о коей нет нужды здесь упоминать, но которая скреплена честью того, кто сие пишет.

Имя ваше не будет упомянуто в донесениях и переписках, а сама суть данного послания — суть благожелательного частного взаимопонимания, касающегося возможных общих интересов.

Писано рукой верного слуги справедливого дела,

G. de M.'

Его пальцы неторопливо скользнули по краю грамоты, будто он осязал не воск и пергамент, а золото и власть, скрытые между строк.

— Если вы проиграете — я сохраню лицо. А если выиграете — получу свою долю, будто сражался рядом с тобой.

Ги кивнул.

— Именно так.

Ламбер тихо хмыкнул:

— Редко кто предлагает сделку, при которой проиграть просто невозможно. Ни обязательств, ни риска. А если вы потерпите неудачу — никто и не узнает, что я был с вами. Умно.

Он поднялся со скрипнувшего стула и, не говоря ни слова, подошёл к двери. Приоткрыл её и, понизив голос, произнёс:

— Принеси вина и два кубка. Только молча.

Через несколько мгновений в комнату вошёл молодой послушник с деревянным подносом. Он поклонился, поставил кувшин и кубки, не осмелившись поднять глаза, и бесшумно исчез за дверью.

Ламбер налил вино из пузатого кувшина с восковой печатью. Это был урожай из Гайяка — монахи Кастельно знали толк в крепком, густом вине, которое темнело в кубках, как кровь. Он протянул один из кубков Ги.

— За тех, кто умеет выбирать правильную сторону в нужный час., — сказал он с кривой усмешкой поднимая свой. — И за выгоду, что приходит к тем, кто умеет ждать.