Глава 11

Октябрь 1208 года, аббатство Сен-Жермен-де-Прад, королевский домен, север Франции

Небо над аббатством Сен-Жермен было низким и свинцовым. Тяжёлые тучи, надвигавшиеся с юга от устья Роны, нависали над крышами и колокольнями, как предвестники беды. Дождь ещё не начался, но воздух уже нёс в себе вкус сырости, а порывистый ветер срывал листья платанов и хлестал по плащам прибывших.

Во внутреннем зале монастыря — бывшей базилике времён Каролингов — собрались те, от кого зависела судьба юга Франции. Под каменными сводами, между резными колоннами, стояли бароны, рыцари, монахи и епископы, приближённые ко двору Филиппа II Августа и представители папской курии. Здесь был и архиепископ Арля, и аббат Клюни, и граф Неверский. У некоторых на плащах был вышит золотой крест — знак тех, кто уже принял обет Крестового Похода. На их лицах отражался не гнев и не благочестие, а холодная решимость.

У алтаря стояли трое. В центре — легат папы Иннокентия III, Арнольд Амальрик, аббат цистерцианского монастыря Сито, чьи речи были столь же пылкими, сколь и беспощадными. Слева от него — Рено де Шатийон, архидиакон Парижа, с печатью королевской канцелярии. Справа — худощавый, почти болезненный монах из Латеранской курии, секретарь кардинала Пьетро из Беневенто.

— Milites Christi! Рыцари Христа! Militia Christi gloriam infert animabus et pacem regnis. Войско Христово приносит славу душам и мир королевствам. — голос Арнольда прогремел, как трубный глас, перекрывая шорох плащей и потрескивание факелов. — Сыны Франции! Вас призвали не ради трофеев и пиров, но ради славы небесной! Господь более не желает терпеть альбигойскую ересь, что, подобно змию, пустила корни в сердце Лангедока. Катары отвергли таинства, отреклись от Церкви, и, более того, отрицают плоть Спасителя!

Зал ответил глухим ропотом. Бароны переглянулись — их интересовали земли и титулы, а не догматы.

— Его Святейшество Иннокентий III, викарий Христов, направил нам буллу, — продолжил Арнольд. — «Quicumque arma sua contra hos impios levabit, indulgentiam plenariam accipiet.» — Всякий, кто поднимет меч на этих нечестивцев, получит полное отпущение грехов.

Он поднял руку:

— Все земли, где укоренилась ересь — Тулуза, Безье, Альби, Каркас, Фуа — могут быть переданы тем, кто сражается за чистоту веры. Раймон VI Тулузский медлит, не отрекается от еретиков. Его вассалы укрывают катаров. Но если вы поднимете меч во имя Церкви — вы станете её орудием. И будете вознаграждены не только в Царствии Небесном, но и на земле!

Теперь вперёд выступил епископ Гийом Авенюский, присланный в состав папской курии ещё весной, как один из доверенных людей Папы:

— Milites Dei! Воины Божьи! Братья. Если мы не ударим первыми, то завтра костры ереси загорятся не только в Окситании, но и в Шампани, и в Бургундии. Катары отвергают крещение, брак, монашеский обет. Они сеют сомнение в умах женщин и детей. Их учителя — не священники, а ткачи и пастухи. Их вера — яд. Только вы, воины Христа, можете выжечь его каленым железом.

Кто-то из собравшихся перекрестился. Из дальнего угла поднялся рыцарь с севера — Рауль де Клерво, участник осады Ла Рошели:

— Я не разбираюсь в богословии, но если Рим зовёт, и Церковь обещает землю — я поведу свой отряд.

— Я тоже, — отозвался Одо де Сен-Сир, — если за крестом идут земли и грамота Папы, я встану под стяг.

— Если я сожгу еретика — мне прощён грех убийства. Так велит нам сам Папа, — добавил Арно де Ла Сель. — Так чего же мы ждём?

Толпа загудела. Писари спешили записывать имена, рыцари спрашивали о территориях и титулах.

И тогда прозвучали имена.

— Безье, — сказал кто-то.

— Каркас, — добавил другой.

— Альби.

— Мюре.

— Фуа.

Каждое имя было как удар колокола. Земли, которые станут наградой за пролитую кровь.

Снова выступил брат Юлиан, секретарь кардинала из Беневенто:

— Сила Окситании не в мечах, а в словах. Они — народ песен и вина. Но вы, север — вы закалены в боях. Вы — gladius veritatis — меч правды. Вы — суд Божий. Не дайте змею выжить.

Поздно вечером, когда последний рыцарь подписал грамоту, и двери были распахнуты, на аббатство обрушился ливень. Но в зале было тепло, и в глазах собравшихся горел огонь — не веры, но решимости. Они уже видели себя победителями и владельцами новых земель.

Лишь один молодой монах из Арля, пришедший пешком, с посохом и свитком под плащом, прошептал, обратив взор тёмных глаз к кресту:

— Non crux, sed aurum ducit eos. — Не крест ведёт их, но злато.

Но его никто не слушал.

Поздно вечером, после службы, на стенах аббатства уже висели первые списки — кто поклялся взять крест. Чёрными чернилами была выведена надпись: «Crucem susceperunt» — «Взяли крест».

Среди них: Симон де Монфор, Фульк де Несс, Робер де Куртене. Кузен короля. Представитель Папы. И будущие командиры армии крестоносцев.

Снаружи, под навесами, молодые оруженосцы ждали своих господ, готовые принять присягу. Среди них были и те, кто не понимал сути конфликта. Но они понимали одно: их господа войдут в историю.

А где-то далеко на юге, в городе, имя которого сегодня прозвучало одним из первых, мальчик чинил крышу с отцом, девушка плела венки к празднику, а священник читал проповедь в маленькой церкви под звон колокола.

Они ещё не знали, что их город — уже внесён в список наград.

И не подозревали, что тень предстоящей резни уже падала на их улицы.

Октябрь 1208 года, дорога к замку Симона де Монфора

Дождь лил, будто само небо решило смыть с этой земли всё, кроме грязи. Колёса повозок вязли в разбухшей земле, и кони, поникнув, шли шагом, тяжело дыша. Мокрые до нитки, усталые, они уже давно перестали реагировать на окрики. Ветер хлестал дождём по лицу, и даже плащи не спасали от промозглой сырости, что просачивалась под одежду и въедалась в кости.

Вдали показался тусклый огонёк трактира и Жан не возразил, когда Ги велел сделать привал. Ночь обещала быть длинной, дорога — хуже, а впереди ждали только болота и тьма.

Так они и оказались здесь.

Ги де Монфор сидел у очага в зале на границе королевского домена и земель, ещё считавшихся частью Окситании. В камине потрескивали дрова, вино приятно согревало тело, а в углу, прижавшись к стене, что-то бормотал полусонный монах, перебирая чётки…

Жан ел с тем рвением, с каким едят только мальчишки: запечённая куриная ножка, горсть каши, ломоть хлеба — всё исчезало со скоростью, будто завтра еды могло и не быть.

— Господин… — он поднял голову, — а скажите, как всё это… работает? Ну, этот крестовый поход. Правда, что можно взять крест и не сражаться? И всё равно получить отпущение грехов?

Ги отставил кубок и опёрся локтем на стол.

— Формально, — проговорил он, — крестовый поход против катаров считается паломничеством с оружием. Берёшь крест — становишься воином Христа. Служишь сорок дней, и Церковь считает, что обет исполнен.

— Всего сорок? — переспросил Жан, приподняв брови. — Это же… совсем немного.

Ги безрадостно усмехнулся.

— На бумаге — немного. Но на деле… многие остаются дольше. Кто — ради добычи. Кто — ради земель. А кто-то — ради убийства под личиной святости.

Он замолчал, глотнул вина и снова посмотрел на пламя.

— Они говорят «во имя Господа», но видят перед собой замки, виноградники, десятки сеньорий. Говорят «очистим землю от ереси», а сами прикидывают, кому достанется какая деревня.

Жан посерьёзнел.

— А еда? Кто кормит армию?

— Те, на чью землю мы ступим, — мрачно ответил Ги. — Или Церковь, если удастся вытрясти средства. А чаще всего — грабёж. Местные платят, чтобы их не сожгли. Или платят — и всё равно их сжигают. Не у всех есть сердце и совесть.

Стук двери со стороны кухни заставил их обернуться. Девушка вошла, неся глиняную миску с тушёным мясом и ломтями хлеба. Рыжие волосы выбились из-под платка, щёки раскраснелись от жара печи. Её платье было из грубого полотна, потемневшее на груди от капель бульона — видно, торопилась. Она поставила миску на стол и задержала взгляд на Ги.

— Милорд, — сказала она негромко, чуть хрипловато, — может, хотите немного тепла в холодную ночь?

Жан уставился в стол, сделав вид, что не слышит. Щёки у него вспыхнули, уши покраснели.

Ги взглянул на девушку спокойно, устало. Он видел таких — слишком часто. Для неё это был способ заработать. Для мужчин — способ забыться. Но не для него.

— Благодарю, — ответил он спокойно. — Я заплачу за еду. И за вино. Но не за ласку.

Девушка не обиделась. Только пожала плечамм — легко, чуть снисходительно.

— Как скажете, милорд.

И исчезла за занавеской, из-за которой доносился голос трактирщика.

Наступила тишина. В очаге потрескивали дрова. Жан неловко ковырял ложкой в миске, не решаясь заговорить.

— Она… не дурна, — наконец пробормотал он. — Даже очень.

Ги посмотрел на него с лёгкой полуулыбкой.

— Один мудрый человек — недавно — дал мне совет. Если хочешь женщину — найди честную вдову или скромную служанку. Без страсти, без чувств. И без бед. А с деньгами ложиться — значит с чужими грехами проснуться. А, если не повезёт, так ещё и заразу в дом принести.

Жан кивнул, будто старался запомнить. Потом потянулся к миске с хлебом и, не глядя на своего господина, пробормотал:

— А вы… вы когда-нибудь… любили?

Ги не ответил сразу. Только смотрел как в темноте танцует огонь — и словно видел в нём не дрова, а что-то другое.

— Однажды я встретил женщину, с которой хотелось делить не только постель. Хотелось делить утро.

И больше он не сказал ни слова.

А Жан и не спросил.

Видимо, чувствуя своим чутким, юношеским сердцем невысказанную тоску — ту, что прячется в самом углу души. Ту, что выдают пальцы, крепко сжавшие кубок, которые будто пытаются удержать тепло воспоминаний о том, что могло бы быть, но не случилось. О жизни, которую он не выбирал. О женщине, которую не мог назвать своей. О мире, что катился в бездну — и о том, как мало мог сделать один человек, даже с мечом в руке.

Жан не понимал всего, но чувствовал. И потому молчал. Иногда самое верное, что можно сделать — просто не нарушать тишину.