Глава 9

Август 1208 года, город-крепость Каркас, Лангедок

После пира, на котором он был почётным гостем, Ги вернулся в свои покои.

У выхода из пиршественного зала оруженосец подал ему его меч. По обычаю, как и остальные рыцари, он снял оружие перед пиром, оставив его в специально отведённом месте — знак уважения к хозяину и его гостеприимству, символ того, что трапеза проходит в мире, а не в напряжённом ожидании битвы. Теперь же, оказавшись в одиночестве в отведённых ему покоях, он медленно расстегнул пояс, снял перевязь с мечом и положил его рядом с кроватью. На севере, в землях франков, он бы не позволил себе такой беспечности. Там вражда была иной — открытой, явной, и меч приходилось держать ближе к телу, даже в стане союзников. Но здесь, в Лангедоке, война выглядела иначе. Здесь враги улыбались, поднимали кубки, обменивались любезностями за столом, говорили о мире…

Ги прошёл к окну. Ночной Каркас раскинулся перед ним, освещённый лишь редкими факелами и блеском звёзд над горизонтом. Узкие улочки внизу опустели, торговцы давно свернули свои лавки, уличные певцы замолкли, а в переулках больше не слышались детские голоса. Только стражники лениво патрулировали улицы и стены крепости, перекликаясь между собой.

Этот город ещё не знал, что приближается буря.

Но Ги знал.

Он закрыл глаза и провёл ладонью по лицу, прогоняя усталость.

Аликс.

Её не было на пиру, но забыть её было не легче.

Он прекрасно понимал, что она принадлежит другому. Бернар — её муж, человек, который защищает её, заботится о ней, живёт с ней под одной крышей. Это было правильно и естественно.

И всё же…

Мысли о них вместе терзали его.

«Какой же счастливчик этот Бернар…»

Ги тут же одёрнул себя: а что он сам мог бы предложить Аликс?

Ничего. У него не было ни земель, ни богатства, ни влияния. Он не был бароном, не был графом, а лишь младшим сыном, рыцарем, слугой чужих интересов. Он всегда был пешкой в игре Симона, человека, которому он не доверял и которого не мог уважать.

«Нет, я рад, что Бернар её муж.» — мысленно уговаривал себя Ги.

Но чем сильнее он гнал от себя мысли, тем отчётливее звучала одна — о Симоне де Монфоре. «Где появляется мой кузен, там горе и страдания. И что тогда ждёт Аликс и её семью?»

Он стоял у окна, глядя на тёмные улицы Каркаса. Лунный свет падал на крыши домов, оставляя глубокие тени в переулках.

«Этот город живёт спокойно. Люди за его стенами ещё не знают, что надвигается беда.»

Но Ги знал и он должен был что-то сделать. Симон был безжалостен. А его брат, Ги де Монфор, тёзка кузена Ги, был не лучше. Менее стремительный в расправах, менее горяч в бою, но столь же преданный идее крестового похода и слепо верящий в «правое дело» своего брата. Сейчас он не участвовал в походе, поскольку находился в Леванте, управляя Сидоном — значительным приморским городом в Святой земле, который входил в состав Иерусалимского королевства.

После Третьего крестового похода Сидон оставался в руках крестоносцев, но угроза со стороны Айюбидов сохранялась. В 1204 году Ги де Монфор женился на Элвис д’Ибелин, вдове графа Сидона Рено Гренье, и фактически правил городом от имени своего пасынка Бальдуина Гренье.

Но Ги знал: как только Симон начнёт войну, его брат не будет раздумывать. Обязательства в Святой земле удерживали его сейчас, но как только обстоятельства позволят, он вернётся. И когда это случится, он не станет задавать вопросов. Он будет идти вперёд, сметая города и крепости на своём пути, как и всегда, с неизменной преданностью своему брату, его амбициям и делу Церкви. Потому что в этом мире у него не было иных целей, кроме воли Господа, воли Симона — и битвы.

Ги чувствовал, как гнев и отчаяние поднимаются в нём.

«Я сам виноват. Я слишком долго жил в тени.»

Он слишком долго считал, что его долг — просто служить, исполнять приказы, следовать за братом.

Но теперь он стоял на земле, которая не хотела склоняться перед северянами.

Лангедок был другим миром. Здесь всё было иначе — земля, воздух, люди. Здесь у рыцарей были другие клятвы, другие обычаи и другая вера. Здесь катары проповедовали отказ от насилия, а война, которая надвигалась, была не борьбой за трон или земли, а истреблением целого народа.

И если он не может предложить Аликс руку и сердце, то, по крайней мере, он должен защитить её от своего же рода.

Но как? Как он мог повлиять на происходящее?

Ги опустился на край кровати. Ему казалось, что его мир рушится.

«Я был воспитан, чтобы воевать. Но если я не могу победить мечом, неужели у меня нет другого способа?»

Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Ги не умел плести интриги. Он не знал, как манипулировать людьми. Но в тоже время он не мог сидеть сложа руки.

Ги поднялся. Пора было перестать быть слепым орудием в чужих руках. И даже если он был всего лишь рыцарем, не политиком, не интриганом, он готов попробовать, сделав свой первый ход.

«Если я не могу победить Симона де Монфора и его армию на поле битвы, то может я смогу сделать что-то другое.»

Ги нащупал плотные свитки, спрятанные во внутреннем кармане плаща. В них были ответы лангедокской знати на послания Симона, в которых он призывал их к оружию под своим стягом. Он вёз их своему кузену но теперь понимал, что не сможет просто отдать эти письма, не узнав, что в них.

Эти бумаги могли изменить ход событий в Лангедоке, а значит и в жизни Бернара и его семьи. И Ги хотел знать, в какую сторону.

Ги сжал свитки в руках. Ещё есть время остановиться, оставить их запечатанными и не пересекать ту грань, за которой — измена и нет пути назад.

Но разве его кузен сомневался бы на его месте? Разве Симон не пошёл бы дальше, если бы знал, что за печатью — шанс склонить чашу весов в свою пользу? Разве он бы не распечатал эти письма, если бы в этом заключалась его выгода? Он бы распечатал их, не колеблясь, — Ги уже знал ответ. Симон не стал бы терзаться сомнениями, если бы эти письма могли укрепить его власть или приблизить победу.

Но Ги — не Симон.

Он знал: решать придётся не только, открывать ли письма. Решать придётся — на чьей он стороне. На стороне человека, что бросает других в бой ради собственной славы. Или на стороне Бога, правды… и той совести, что не даёт ему покоя.

Ему нужно было увидеть имена. Только тогда он сможет решить, как поступить и есть ли шанс спасти замок Каркас или хотя бы семью Аликс.

Ги вынул один из свитков и провёл пальцем по сургучной печати с гербом.

Он не мог просто вскрыть её грубой силой. Если бы Симон де Монфор получил повреждённые документы, он бы сразу догадался, что кто-то читал их прежде него.

Ги раздумывал.

Размачивать воск горячей водой? Нет. Пергамент набухнет, и следы станут очевидны.

Погреть печать над пламенем? Рискованно. Воск мог изменить форму, и при осмотре это станет заметным.

Он на секунду закрыл глаза, вспоминая: игла. Да, надо спросить у слуг, наверняка найдётся подходящая.

Ги подошёл к двери и тихо приоткрыл её. В коридоре было пусто, только у поворота мелькнула служанка с корзиной.

— Девушка. — окликнул он негромко.

Она остановилась, обернувшись. Совсем молоденькая, с русой косой и подоткнутым передником.

— Не найдётся ли у тебя тонкой иглы? — спросил он спокойно. — Бельё в дороге порвалось.

— Сейчас принесу, сеньор.

Через пару минут она вернулась, протягивая завёрнутую в лоскуток иглу и моточек суровой нити.

— Благодарю. Этого хватит.

Он взял иглу и нитки, благодарно кивнул, вернулся в комнату и снова запер дверь.

Усаживаясь за стол, Ги зажёг свечу и внимательно осмотрел сургучные печати. Затем аккуратно подвёл иглу к пламени — ждал, пока металл разогреется ровно настолько, чтобы согреть воск изнутри, не нарушив его формы.

Раскалив иглу над пламенем свечи, он осторожно ввёл её в край сургуча. Тонкий металл проводил тепло медленно, прогревая печать изнутри, не давая ей потечь или распасться.

Ги действовал с предельной осторожностью. Он знал, что малейшее неверное движение, и он рискует испортить письмо, оставить следы, которые выдадут его.

Наконец, края печати стали достаточно мягкими. Ги аккуртно поддел её иглой и, затаив дыхание, начал медленно разводить края пергамента. Сургуч поддался, и письмо открылось по самой линии склейки. Печать осталась нетронутой.

Он разворачивал письма одно за другим, вскрывая печати методично и осторожно.

Его глаза быстро скользили по строкам.

Лорды Лангедока не хотели войны, но и не могли её предотвратить. Ни один из этих людей не говорил прямо.

Гастон VI де Беарн осторожно выражал сомнение в силе Раймона VI, будто раздумывал, стоит ли оставаться в его лагере.

Гильом III де Монпелье отмечал, что предпочёл бы мирное урегулирование, но готов к любому развитию событий.

«Они боятся.»

«Они ещё не решили, чью сторону принять.»

Но самое интересное было в письме Аймери де Монреаль.

Аймери де Монреаль писал, что пока не принял решения, но если Монфор получит благословение Церкви, он готов обсудить возможный союз, а также преференции которые он мог бы получить в случае перехода во вражеский стан.

Именно в его письмо были вложены записки от мелкопоместных баронов. Ги нашёл то, что искал, пробежав глазами по строкам одной из записок.

"Не противен я переменам, ежели во благо они мне и дому моему, и коли даны будут уверения крепкие, что земли мои, люди мои и честь моя пребудут под надёжной защитой.

Намерен вскоре отправиться в Тулузу по семейной надобности, но ежели возникнет нужда говорить о грядущем, почёл бы за лучшее устроить сие в месте спокойном и надёжном, где беседа может быть ведома без спешки и суеты.

Да хранит Господь тех, кто верен долгу своему.

Барон Ламбер де Тюри.

Писано в лето Господне тысяча двести восьмое от Рождества Христова."

Ги осторожно вынул письмо Ламбера де Тюри из общего свитка, оставив остальные бумаги нетронутыми. Этот человек уже сделал свой выбор. Барон был готов к торгу — и у Ги нашлось бы, что ему предложить. Брату он представит это как выгодную сделку, а Ламбера — как надёжного союзника, верного делу креста. Никто не заподозрит, что де Тюри станет щитом для тех, кого Ги стремится уберечь. Щитом — и, быть может, будущим убежищем для семьи Бернара.

Ги снова нагрел печати, осторожно прижав их обратно, воссоздавая прежний вид посланий. Теперь письма выглядели так, словно никто их не трогал.

Он убрал свитки обратно. Когда его кузен получит письма, он даже не заподозрит, что в одном из них не хватает бумаги, ведь Аймери не упомянул ни точное количество записок, ни имён потенциальных союзников.

Ламбер не думал о чести, о верности, а лишь о том, какую выгоду ему принесёт новый порядок.

Ги почувствовал, как от злости сжалась челюсть. Именно из-за таких людей, как Ламбер, войны и становятся возможными: они выжидают, пока станет ясно, кто возьмёт верх, чтобы примкнуть к сильнейшему. Но в данном случае это было ему на руку. Он намеревался воспользоваться сговорчивостью барона — и его жаждой выгоды — чтобы защитить тех, кто был для него действительно важен.

Ги сел за стол и развернул чистый лист.

Некоторое время он думал, глядя на пергамент.

Слова не приходили. Он был воином, а не политиком. Он не умел играть в эти игры.

Он сражался мечом, а не словами, и привык, что всё решается силой и отвагой, а не хитростью. И всё же сейчас перед ним лежал не меч, а бумага. И именно она, а не сталь, могла спасти Аликс. Впервые за долгие годы он действовал не как солдат, слепо исполняющий приказ, а делал свой собственный выбор. Он тянул за нити, пытаясь изменить ход событий.

И это его пугало. Он не знал, удастся ли ему переиграть тех, кто уже давно привык плести интриги.

Но он вспомнил слова Фиды.

«Сила побеждает сегодня, но правда побеждает всегда.»

Значит, у него есть шанс.

Он обмакнул перо в чернила и, больше не сомневаясь, написал:

"Великородному и доблестному сеньору, барону Ламберу де Тюри,

от Ги де Монфора, рыцаря и верного слуги Господа и короны французской.

Писано в лето Господне тысяча двести восьмое от Рождества Христова,

в надежде, что письмо сие застанет вас в здравии телесном и крепости духа.

Много ныне говорится о переменах, что надвигаются на земли сии: иные взирают на них с тревогой, иные надеются, что буря минует их стороной. Но как показывает течение времён, лишь те, кто действует с разумением и прозорливостью, обретают не только безопасность, но и приращение власти и достойного положения.

Причина письма моего — не праздная. Ибо ведомо мне, что вы человек рассудительный и далёкий от легкомыслия, не склонный полагаться лишь на волю случая. Баронство ваше, пусть и невелико числом копий, имеет вес по положению своему и, при должном исходе дел, может стать частью более широких соглашений, сулящих славу и достаток. Решение — за вами: войти ли в новый порядок с честью и выгодой или остаться в стороне, покуда иные меж собою разделят дары грядущего времени.

Не дерзну излагать в письме то, что надлежит сказать лишь в доверии очной беседы меж мужами, знающими цену слову. Скажу только: дни бесконечных осад и изнурительных походов могут быть оставлены позади. Быть может, не столь уж далёк тот миг, когда человек рассудительный узрит, сколь иные пути ведут к покою и преуспеянию.

Мой господин взирает на вас как на мужа надёжного, способного к здравому выбору и решительным деяниям, коли настанет час. Быть может, Провидение уготовало вам иную долю, нежели ту, о коей вы думали доныне.

Ежели вас привлечёт возможность беседы — вы найдёте меня в стенах аббатства Ломберского на неделе грядущей. Место сие, как ведомо, не внимает мирской суете, и где слово может быть сказано без опаски и в должной тишине.

Да хранит вас Господь и направит на путь благоразумный.

G. de M.

Ги перечитал написанное.

Ламбер не был глупцом — прочтёт между строк и поймёт, что место встречи выбрано неслучайно, и беседа в стенах обители минует лишний глаз и ухо.

Оставалось лишь ждать, как скоро барон откликнется.