Глава 8

Август 1208 года, город-крепость Каркас, Лангедок

Главный зал замка Каркас был полон гостей. Высокие каменные стены отражали тёплый свет сотен свечей, расставленных на длинных дубовых столах. Пламя факелов дрожало от сквозняка и шагов слуг, сновавших между скамьями с подносами жаркого, мисками рагу и кувшинами вина. Воздух был насыщен тяжёлой смесью ароматов — жареного мяса, свежеиспечённого хлеба, пряностей, винных испарений и растопленного воска.

Пир отличался от тех, что устраивали в замках северных земель. Здесь было больше вкусов, больше ароматов, больше красок. Еда не была просто сытной, она была искусно приготовленной и поданной с изяществом. Жареный поросёнок, подрумяненный до золотистой корочки, источал тягучий аромат мёда и розмарина, которым его обильно смазывали во время жарки. Его шкура хрустела при разрезании, мясо легко отходило от костей.

Глиняные миски с густым касуле передавали из рук в руки. Это рагу из белых бобов, свиной рульки и утки томилось на слабом огне целый день, насыщаясь ароматами чеснока, тимьяна и лаврового листа. Слои мяса и бобов запекались в глиняных горшках в углях печи, а сверху образовывалась аппетитная корочка.

На столах были расставлены блюда с запечённой рыбой в соусе из белого вина и шафрана. Рыбу ловили в реке Ауд, чистили и заворачивали в виноградные листья, после чего запекали в каменной печи. Соус, в который добавляли лук, зелень и молотый миндаль, придавал блюду насыщенный аромат.

На серебряных подносах лежали тонкие пшеничные лепёшки, испечённые на камнях. Их смазывали мёдом и тимьяном, а рядом клали мягкий козий сыр с орехами. Это было нечто новое для Ги. В замках севера предпочитали тёмный, тяжёлый хлеб, а здесь — лёгкие, чуть сладковатые лепёшки.

Он молча попробовал касуле, ощущая, как пряный, наваристый вкус обволакивает язык. Это было совсем не похоже на привычную пищу франков, но он не мог отрицать, что вкус превосходный.

Знатные гости пили красное вино Сен-Сарду, которое наливали в глиняные кубки, а дамам подавали сладкий гипокрас — настоянное на мёде и пряностях белое вино. Кубки поднимались за здоровье хозяина замка, за Лангедок, за доблесть и честь.

Но среди пирующих не было Аликс.

Ги ожидал увидеть её, но Дама Каркас так и не появилась на пиру. В Лангедоке женщины нередко сидели за столом вместе с мужчинами, особенно если занимали важное положение, но сегодня её не было ни среди них, ни за отдельным женским столом, стоявшим чуть поодаль. Возможно, она предпочла не участвовать в шумных разговорах воинов, а может, у неё были более важные дела.

Хозяин замка появился с небольшим опозданием, спокойно извинившись перед пирующими, после чего занял своё место. Ги перевёл взгляд на Бернара, пытаясь понять, не случилось ли чего. Бернар, казалось, никуда не спешил. Он пил вино медленно, почти лениво. Ги уловил в его взгляде некую удовлетворённость, лёгкую расслабленность. Как будто он знал что-то, чего не знали другие. Но поскольку тот выглядел невозмутимым, не оглядывался на дверь, не проявлял беспокойства, Ги невольно тоже расслабился. Значит, с Аликс всё в порядке.

Ги почувствовал на себе чей-то взгляд. Он опустил кубок с вином и оглянулся. У края стола стояла девчушка лет десяти, внимательно изучая его с явным любопытством.

У неё были тёмные волосы, заплетённые в аккуратные косы, тонкие черты лица и узкий, чуть удлинённый овал лица. Но больше всего Ги поразили её глаза.

Светло-серые, внимательные и пытливые, это были глаза Аликс.

Ги не отвёл взгляда.

Девочка не смутилась, не опустила глаз, как сделали бы многие дети, пойманные на любопытстве. Напротив, она чуть склонила голову набок, словно оценивая его.

— Ты ведь франк? — спросила она прямо.

Её голос был детским, но уверенным.

Ги чуть приподнял бровь.

— Если ты имеешь в виду, что я из северных земель, то да.

Девочка задумалась.

— А правда, что франки не едят чеснок?

Ги даже не сразу нашёлся с ответом.

— Кто тебе это сказал?

— Жильетта, наша повариха, — серьёзно ответила она. — Она говорит, что без чеснока мясо безвкусное, но франки его не любят.

Ги усмехнулся.

— Мы его едим.

Девочка кивнула, словно это было важное открытие.

— Значит, она ошиблась, — сказала она так, будто записала это себе в память.

Ги смотрел на неё с лёгким удивлением. Этот разговор мог бы показаться пустым, если бы он не замечал, с какой быстротой девочка схватывает суть и делает выводы. Она не спорила, не хмурилась, просто приняла его слова и пересмотрела своё представление о мире.

Это было необычно — совсем не по-детски.

— А как тебя зовут?

— Фида, — ответила девочка. — Я сестра Аликс.

Теперь всё стало понятно. Ги уже собирался сказать что-то ещё, но девочка вдруг спросила:

— Ты рыцарь?

— Да.

— Значит, ты убивал людей?

Ги не улыбался.

Он медленно поставил кубок на стол, не сводя с неё глаз.

— Почему ты так думаешь?

Фида пожала плечами.

— Потому что рыцари убивают.

Ги помолчал.

Он мог бы ответить что-то успокаивающее, но не хотел лгать.

— Иногда, — произнёс он наконец.

— Катары говорят, что убивать нельзя.

Она произнесла это ровно, без тени дерзости — словно пересказала чужие слова, что давно запали в память.

Ги внимательно посмотрел на неё.

— А ты согласна с ними?

Фида задумалась.

— Думаю, да. Убивать — плохо.

— А если это война?

Девочка пожала плечами.

— Тогда тоже.

Ги взглянул на Бернара, но тот не вмешивался. Он спокойно смотрел на сестру Аликс, позволяя ей самой вести разговор.

— А если на тебя нападут? — спросил Ги.

Фида нахмурилась.

— Я убегу.

— А если бежать некуда?

Она прикусила губу, задумавшись.

— Тогда… тогда придётся защищаться.

— Но если ты будешь защищаться, значит, будешь сражаться и убивать.

Она снова задумалась, потом покачала головой.

— Катары говорят, что убивать нельзя.

— Но ты только что сама сказала, что придётся.

— Сильный побеждает сегодня, но правый побеждает всегда, — сказала она, словно повторяя давно известную истину.

Ги невольно замер.

— Думаешь, правда важнее меча?

— Да. Потому что меч ломается, а правда остаётся.

Он не сразу нашёл, что ответить.

Как странно. Этот край был чужд ему. Чужды его блюда, его люди, их манера говорить. И всё же в их свободе, в их разговорах было что-то… живое и настоящее. Этот ребёнок, не знающий войны, заставлял его задуматься о том, в чём он уже даже сам был не уверен.

И тут Ги почувствовал что-то странное. Это было не просто чувство симпатии к умной девочке. Это было ощущение ответственности.

Она не понимала, насколько опасны её слова. Тем более сказанные посланнику Симона де Монфора.

Она говорила искренне, но если бы не он, а кто-то другой услышал её — кто-то, кто ненавидел катаров и стремился выслужиться перед Симоном де Монфором или церковниками…

Бернар внезапно вздохнул и потянулся за кувшином с вином.

— Для её возраста это слишком опасные вопросы, — сказал Ги, всё ещё глядя на девочку.

— Это Лангедок, — спокойно ответил Бернар. — Здесь дети взрослеют быстро.

Он повернулся к девочке и, смягчив голос, добавил:

— Но сейчас не время для таких разговоров, Фида. Отправляйся к Жилоне, она, верно, уже ищет тебя.

Зал наполняли звуки — голоса пирующих, звон кубков, негромкие переборы струн. Менестрели воспевали подвиги предков, рыцарскую доблесть и великие победы, но Ги слушал не их.

Он вслушивался в разговоры: улавливал обрывки фраз, следил за тем, кто с кем переговаривается, какие темы обсуждаются с оживлением, а какие — с осторожностью. Эти люди были вассалами Раймона-Роже, союзниками Тулузского графа. Но могли ли они говорить откровенно? Здесь сидел Ги де Монфор, кузен Симона. И, возможно, каждый из присутствующих задавался вопросом: что именно он вынесет из этого вечера?

— Мир становится беспокойным, — сказал один из гостей, поднося кубок к губам.

— Мир всегда был таким, — отозвался другой с усмешкой.

Ги заметил, как осторожно они подбирают слова. Они не говорили открыто ни о крестовом походе, ни о церкви. Но всё же говорили. Люди в Лангедоке привыкли к свободе. Но они понимали, что свобода вещь хрупкая, а перемены уже стучались в двери.

— Говорят, граф Тулузский был в Ломбере, — осторожно заметил один из гостей.

— Говорят, что он теперь часто бывает там, — многозначительно ответил другой.

Ги не удивился. Ломбер — небольшое баронство, расположенное на землях Раймона VI. В последние месяцы его всё чаще упоминали в разговорах. Там находили убежище катары, там граф Тулузский встречался с союзниками. И там же крестоносцы могут нанести удар.

— Граф — человек разумный. Если есть шанс избежать худшего, он им воспользуется, — вставил Бернар.

Ги уловил скрытый смысл. Избежать худшего для кого? Для Раймона VI или для Лангедока? Для катаров или для тех, кто будет сражаться за свою землю?

— Но разве можно сдержать реку, когда плотина уже треснула?

Наступила короткая пауза. Вокруг всё так же звенели кубки, слышался негромкий смех, но этот разговор приглушил оживление за столом.

— Думаю, это зависит от того, у кого в руках меч, — тихо произнёс кто-то.

В чьих руках будет меч? У Раймона VI? Или у Симона де Монфора? Кто будет судьёй, а кто жертвой? Кто-то рассказывал о турнирах, кто-то спорил о лучшей охоте на кабана. Но между этими разговорами проскальзывали более осторожные замечания, и Ги понял: в зале витала тревога.

— В Париже говорят, что северяне устали от безделья, — произнёс один из гостей, лениво потягивая вино.

Ги не удивился. Война с англичанами на севере Франции затихла. Многие рыцари оставались без сражений, без добычи, и славы. А что остаётся рыцарю, если нет войны?

— Северяне всегда ищут, где приложить силу, — отозвался кто-то.

«Северяне.» Так в Лангедоке называли французов, рыцарей из Иль-де-Франса, Нормандии, Пикардии и Бургундии. Тех, кто жаждал не только военных подвигов, но и новых земель.

— Одни ищут силу, другие ищут благодать, — хмыкнул один из рыцарей.

Слово «благодать» было ещё одним словом, которое теперь звучало не как молитва, а как приговор. Папа Иннокентий III хотел изгнать катаров. Церковь призывала уничтожить ересь. Ещё в 1204 году Иннокентий направил послание Раймону VI, требуя очистить его земли от катаров. В 1207 году он пошёл дальше: папская булла прямо провозглашала, что владения еретиков могут быть переданы тем, кто пойдёт против них с оружием в руках. А убийство папского легата Пьера де Кастельно в январе 1208 года развязало Иннокентию руки, дав повод для решительных действий. Этой весной он разослал новые грамоты, призывая французских баронов к крестовому походу против еретиков. И теперь в Париже и на севере Франции всё чаще говорили не о вере, а о завоеваниях.

Собрать войско можно было под лозунгом борьбы за чистоту Церкви, кто откажется от перспективы новых земель? Зная своего кузена, Ги сомневался, что Симон действительно готов напасть на Лангедок ради веры. Ради благодати? Скорее уж ради обогащения, власти, собственной выгоды… Папа говорил о борьбе за спасение душ, но такие, как Симон и его союзники, думали о новых замках, новых вассалах и новых возможностях. Чья вера прочнее — катаров или северян — было не столь важно. Важно было, кому в итоге достанутся эти земли.

— Неужели ты думаешь, что кто-то воюет ради благодати? — озвучил его мысли один из участников.

— Ради благодати, ради золота… Какая разница? Они всё равно придут с мечами на нашу землю.

Ги уловил, как за соседним столом коротко переглянулись двое рыцарей. Они ничего не сказали, но их молчание было таким же выразительным, как слова. В этом зале сидели те, кто чувствовал угрозу. И те, кто, возможно, уже думал о будущем союзе. Бернар пил медленно и не спешил вступать в разговоры. Он слушал. Ги тоже. Этот пир был не просто ужином, не просто развлечением. Это была проверка. Кто на чьей стороне? Кто готов к войне? Кто ещё надеется на мир? А кто уже выбрал сторону, о которой пока не говорит вслух?

Мир, в котором жили эти люди, уже треснул. Вопрос лишь в том, когда он окончательно развалится.

К ночи зал Каркаса гремел всё громче — смех разрывал воздух, голоса перекрывали музыку, а кубки с грохотом ударялись о дубовые столы. Вино лилось рекой, и слуги еле успевали доливать вина, едва успевая за аппетитами гостей. Знатные дамы покинули пир, как только беседы начали отклоняться от рыцарской доблести к более приземлённым темам. Пока пели баллады о подвигах предков, они ещё оставались, но как только менестрели перешли к грубоватым шуткам о вине и женщинах, дамы поспешили удалиться, оставив мужчин предаваться веселью без стеснения.

Теперь разговоры стали громче, шутки — смелее, а песни — развязнее. Менестрели больше не воспевали добродетель и честь, теперь они распевали грубые, пьяные баллады, наполненные скабрезными шутками и пошлыми припевами — такими, которые были понятны даже тем, кто плохо знал окситанский язык.

'У рыцаря меч — сечёт как палач,

А в спальне он мягче, чем тёплый калач!

Ох, рыцарь суров в бою и в седле,

Но, слышал я, слаб он в постели своей!'

За столом раздавался смех, рыцари стучали кубками и ладонями в такт по столу.

'Взглянул он на даму — пылают глаза,

Но дама смеётся — пустая мошна!'

Кто-то прыснул вином, заливаясь хохотом. Ги уже догадался, что дальше будет только хуже.

'Я отдал жену за десять монет,

Сосед принял в счёт — говорит, что в обет.

Но утром стучится, чуть не плача, ко мне.

"Забери, друг обратно, плачу вдвойне!'

За соседний столом хлопали ладонями, подпевая.

'Ах, старый рыцарь — прославленный клинок,

В постели угасает, как в печке уголёк!'

Зал взорвался хохотом. Рыцари свистели, подначивая друг друга. Те, кого намек песенника задевал особенно явно, лишь отмахивались, фыркая и давясь вином. Кто-то громко хлопнул соседа по спине, кто-то с раскрасневшимися щеками уже сам пытался придумать ответные шутки.

Вино текло рекой, языки развязывались, а приличия таяли быстрее свечей в канделябрах. Вечер вошёл в ту стадию, когда громкость и откровенность песен росли, а осторожность исчезала вместе с последними каплями рассудка в на дне кубков пирующих.

Ги слушал, как речь за главным столом наместника становилась всё более небрежной, а темы — всё дальше уходили от политики и войны.

— Да что мне твой турнир в Тарасконе! — воскликнул один из рыцарей, стуча кулаком по столу. — Я видел, как в Бордо мужик в два раза меньше тебя сшибал таких здоровяков, что тебе и не снилось!

— А потом ты проснулся! — засмеялся другой, хлопая его по плечу.

— Я видел это своими глазами, Бернар! — рыцарь обернулся к наместнику, словно ожидая от того подтверждения.

Бернар только улыбнулся и покачал головой.

— Может быть, это было в Бордо, а может, в какой-нибудь таверне, когда ты уже был пьян.

Раздался общий смех.

— Ставлю на таверну, — вставил кто-то.

— Да ну вас! — рыцарь сделал вид, что обиделся, но вино уже сгладило все возможные уколы.

Кто-то из старших рыцарей, уже заметно навеселе, разлил вино себе на рукав, выругался и махнул рукой.

— Что толку в турнирах? В охоте вся суть жизни!

— И чем ты похвастаешься? — тут же поддел его сосед.

— Оленем, — серьёзно ответил рыцарь, выпрямляясь.

— Один раз за пять лет? Да ты, должно быть, святой подвижник, а не охотник!

— Я ранил медведя в прошлом году! — рыцарь поставил кубок на стол с явным вызовом.

— Ну тогда ты не охотник, а лесник! Зверь-то ушёл… да и ты, гляжу, цел!

Один из рыцарей, уже покачиваясь, поднял палец, привлекая внимание.

— Я вам так скажу, друзья мои… Лучшая охота — это не на оленя, и не на медведя.

— А на кого же?

— На женщину.

За столом раздался свист и одобрительные смешки, скамьи заскрипели — воины переглядывались и смеялись в голос, довольные удачной шуткой.

— Достойная дичь! Но опасная…

— Опаснее медведя!

— Точно! Как вцепится — не отпустит.

— Но, — поднял палец рыцарь, который начал этот разговор, — если выбрать добычу с умом, то можно поймать самую ласковую и игривую лисицу.

— Или разъярённую волчицу… если не повезёт.

За столом снова раздался гулкий смех, а кто-то покачав головой, ухмыльнулся в кубок с вином, явно вспоминая свой собственный «охотничий трофей».

— Ладно, ладно, — примирительно махнул рукой кто-то из более трезвых, — мы тут, господа, всё ещё в замке, а не в кабаке у переправы.

— Да, да, конечно, — рыцарь, начавший разговор, поднял руки. — Но, скажите, вот если выбирать: жена или любовница?

За столом раздались возгласы:

— Любовница!

— Жена — это для земли, любовница — для души!

— А для тела?

— В идеале — две любовницы!

Очередной смех.

— А ты, Бернар? — вдруг повернулся один из них к хозяину пира.

Бернар лениво поднял взгляд от кубка.

— У меня есть жена.

— Ну конечно, но…

— У меня есть жена, — повторил Бернар жёстче, — И всё, что касается моего дома и жены, не предмет для пересудов на пиру.

Этот тон слегка отрезвил пирующих. Один из рыцарей поперхнулся вином, другой неловко кашлянул, поглаживая бороду.

— Да ладно тебе, Бернар! — примирительно бросил один из гостей, — никто не сомневается в твоей преданности.

— Тем лучше, — спокойно ответил Бернар, поднимая кубок.

Ги усмехнулся. Он заметил, как быстро поменялся тон за столом — те, кто ещё минуту назад с лёгкостью обсуждали чужих женщин, вдруг решили, что жену Бернара лучше не трогать. Более того, разговор плавно сменил направление. Одни вовсю спорили о лучших клинках, громко восхваляя оружейников Тулузы, другие начали рассказывать байку о драке в таверне, приукрашивая каждый удар. А некоторые уже просто клевали носом над опустевшими кубками, борясь с неизбежным сном.