Глава 19

8 августа 1209 года. Утро. Замок Каркас.

Утро окутало крыши Каркаса тяжёлым дымом и влажным сизым туманом — остатки ночного штурма Кастеллара ещё стелились над рвами и холмами. Всю ночь за стенами слышался скрип досок и глухой стук топоров — крестоносцы разбирали старый вал, сбивали настилы, волокли под щитами бревно тарана.

На рассвете воздух дрожал от рокота требюше и сухих ударов баллист по глинобитным башням восточного бастиона. Подвижный навес тарана — дощатый, обтянутый мокрыми шкурами — медленно подползал к воротам. Защитники лили сверху смолу, сбрасывали горящие факелы, но струи смолы скользили по мокрой шерсти, чадили и стекали на землю.

Под навесом сгрудились люди в кольчугах — полусогнутые, молчаливые, спаянные вместе как один зверь. С каждым ударом дубовые створки дрожали. Железные полосы, стягивавшие брёвна ворот крест-накрест, гнулись и отрывались. На крышу тарана сыпались камни и обломки черепицы, но стук тарана только ускорялся.

Едва продержавшись до рассвета, ворота поддались. Глухой треск разорвал утреннюю тишину, и створка, сорвавшись с петель, рухнула внутрь двора. За ней во двор Кастеллара хлынули люди с крестами на белых плащах — сталь звенела. Крестоносцы шли плотной волной с криками: «Deus vult! Deus vult!» — «Бог этого хочет!» Защитники кричали друг другу: «К стене! К стене!», взывали к милости Божьей, к родным, к смерти — всё это перемежалось с криками боли и проклятиями.

По узким улицам полилась кровь — смешиваясь с грязью под сапогами. Огонь лизнул крыши — сперва один факел, потом второй, и над башнями затрещал пожар, жадно поедая старые балки и соломенные кровли.

К восьми утра бастион пал.

Погибли сотни. Часть защитников прикрывала отход своих — кто-то ушёл к кладбищам за деревней, кто-то скрылся в лесу, но большинство попало в плен или было перебито на месте.

С башни цитадели Раймон-Роже де Транкавель смотрел вниз — туда, где поднимался столб дыма. Под ногами скрипел камень, пальцы сжимали край бойницы — будто он мог удержать город от гибели. Лицо его было бледно, губы сухие, глаза красные от бессонной ночи — а голос, срываясь до шёпота, звучал так, будто эти часы состарили его на годы.

— Сколько уцелели? — вернувшись в цитадель спросил он Бернара, который стоял над картой, расчерченной линиями обороны — по ней, словно по телу раненого зверя, шли красные метки: рвы, переходы, башни, старый вал. Там, где ещё вчера был Кастеллар — теперь грубое зачёркнутое пятно…

— Живыми удалось вывести не больше сотни. У нас тяжёлые потери, мы потеряли лучших бойцов. Остальные — кто в плену, кто зарезан без пощады. — Голос Бернара был холоден.

По приказу Раймона-Роже всех уцелевших мужчин, способных держать оружие, распределили по стенам и башням. Женщин и стариков отправили в лазарет Каркассона.

— Завтра они поймают всех, кто уцелел, — сказал он, ткнув пальцем в сторону дыма, что всё ещё клубился над разрушенным Кастелларом. — Добьют остатки и возьмутся за нас.

Раймона-Роже молчал.

Гибель Кастеллара лишила их последних иллюзий: погибшие, искалеченные, дым, брошенные дворы — всё оседало тяжёлой пеленой скорби на каменных террасах замка.

Кастеллар, ещё вчера последний оплот обороны Каркаса, был уничтожен — и теперь враг стоял прямо у ворот Старого города.

В цитадели шёл экстренный совет.

— Подкрепление так и не смогло пробиться, — сообщил Бертран де Сессак, стряхивая пыль с сапог. — Стрелы били метко. А когда башни рухнули — было поздно.

— Часть пробилась к старому мосту через ручей. — добавил Пьер-Роже де Кабаре. — Но теперь они сомнут этот фланг к утру. Кто не успел уйти — пропал.

Раймон-Роже опустился на дубовое кресло с резными львами по бокам — знак рода, ещё со времён отца. Львы держали геральдический щит — символ власти и твердости. Сейчас они казались вырезанными надгробиями. Бернар передал ему карту.

— Значит, Кастеллара больше нет, — произнёс Раймон-Роже наконец. Губы еле шевелились.

— Есть Каркас, — отозвался Бернар. — Здесь две линии стен, башни, подземные родники. У нас есть запасы и еды и воды. У них же заканчивается фураж, и пресная вода. Если стены выдержат — им придётся брать нас в долгую осаду, а если осада затянется, Симону де Монфору придётся отступить, чтобы пополнить запасы…

— Если… — негромко вставил Рауль де Кастельно. — А если нет?

Он обменялся взглядом с Пьером де Лиму, и тот продолжил:

— Милорд… будь моя воля, я бы уже вёл переговоры. Они показали, что делают с городами. Для них не важно, катар ты или крещёный младенец. Лучше потерять честь, чем головы.

— Неужели мы снова начинаем этот разговор? — с горечью спросил Пьер-Роже де Кабаре.

— А что вы предлагаете? — вскинулся Рауль. — Сидеть и ждать, пока нас вырежут как в Безье?

— Нет, — отрезал Бернар. — Сражаться. За детей, за матерей, за жён и за наш город.

— Предлагаю выдать катаров. — отчеканил Де Лиму. — Это единственный выкуп, который примут папские легаты и Симон де Монфор.

Бернар рявкнул, не скрывая презрения:

— Значит, открыть ворота и самим выгнать беззащитных людей под меч?

Де Кастельно склонил голову к Бернару:

— Их кровь спасёт всех нас. Что вам дороже — пара сотен катаров или десятки тысяч жителей Каркассона? Вы же не станете рисковать целым городом ради горстки еретиков?

Раймон-Роже поднял взгляд. Красные прожилки в глазах, губы стянуты в тонкую линию. Но голос оставался ровным:

— Хотите выкуп? Берите меня. Я бы отдал свою жизнь хоть сейчас. Но вы требуете выдать невинных людей на заклание. Пока я жив — этого не будет. Пока мне не предложат сохранить жизнь всех — он выделил слово «всех», глядя прямо в глаза Де Лиму и Де Кастельно, — всех жителей за мою голову — мы держим стены. До последнего.

Де Сессак и Де Кабаре кивнули. Их взгляды цеплялись за Раймона-Роже, но слов больше не находилось.

Де Лиму и Де Кастельно молчали. Когда зал опустел, Бернар остался стоять у стены, слушая, как шаги стихают в коридоре. Лишь тогда он коротко кивнул оруженосцу, ждавшему у дверей:

— Передай Арно: пусть его люди проследят за Де Лиму и Де Кастельно. Не спускать с них глаз.

Час спустя, когда дым от Кастеллара всё ещё держался над рвами, на западной башне Каркассона взмыло знамя.

Красное полотнище с золотым крестом с раздвоенными и округлыми концами — герб дома Транкавель.

Это был вызов. Символ того, что город готов к обороне.

Пока знамя с крестом Транкавеля билось на ветру — Каркас жил. И боролся.