Глава 20

10 августа 1209 года. Лагерь крестоносцев. Замок Каркас.

Под раскалённым августовским солнцем поле вокруг Каркаса лежало как язва на теле выжженной земли: ряды шатров и палаток растянулись от дымящегося Кастеллара до рвов замка. Между шатрами громоздились обгорелые брёвна, груды поломанных лестниц, щепа от настилов. У костров с рассвета сушили промокшую одежду и варили жидкий бульон из скота, вырезанного в Кастелларе. Воздух стоял тяжёлый от дыма, копоти и запаха конского навоза, смешанного с гарью.

С самого утра по лагерю катился глухой, мерный гул: оружейники клепали треснувшие кольчуги, подтягивали ремни на латах; плотники чинили разбитые повозки — меняли лопнувшие ободы колёс, скрепляли трещины железными обручами и выправляли искривлённые оси. Оруженосцы таскали тяжёлые бурдюки с мутной водой, вычерпанной из затхлых колодцев. Наёмные арбалетчики снимали изношенные тетивы, наматывали новые сухожилия, смазывали их жиром и проверяли спусковые механизмы.

Ги де Монфор стоял на склоне холма, чуть в стороне от этого гудящего муравейника. Смотрел, как их великая армия — «войско Господне» — расползается по шатрам и возам, как стая саранчи, что не оставляет после себя ничего живого.

Чего он только не видел за этот месяц: на рассвете они становились на колени перед деревянными крестами и распятиями — а к полудню грабили всё, что могли утащить в деревнях и сёлах на пути следования. Вечером же спорили у обозов — кому достанется лишний бочонок вина или тюк чужого добра. Одни дрались за ведро чистой воды. Другие ругались с капелланами — а те, качая головами, грозили отлучением и епитимьей за мародёрство не у горожан и сельчан, а у своих же — у соседей по кресту.

Снизу, у шатра Арнольда Амальрика, белел шёлковый флаг с красным крестом. Под ним толпились монахи с белыми перевязями на плечах — молчаливые, с выбритыми макушками, лица — суровые, загорелые от долгих дорог. Кто-то вслух читал строки из псалмов и Евангелия — глухо и раскатисто: о жатве, где плевелы сжигают в огне; о виноградной лозе, чьи гнилые ветви рубят и бросают в костёр. Они твердили о мечах Господних и крови еретиков, о том, что нет пощады тем, кто укрывает «нечистых».

Ги натянул перчатку на правую руку — кожа под ней была стёрта до мяса от тяжести меча и поводьев. Раны саднили, но боли он почти не чувствовал.

«Сорок дней… — подумал он. — Сорок дней — столько Церковь велит стоять под крестом. Сорок дней службы — и ты свободен от старых долгов и грехов. Проповедь окончена, индульгенция получена — и можно домой. Большинство этих людей так и поступят: заберут награбленное, поцелуют хоругви — развернутся и уйдут домой на север. Они пришли сюда не ради веры — ради добычи и обещания отпущения грехов. Им не нужен этот юг, не нужен этот город. Им нужна легенда о том, как они его сожгли».

Он всматривался туда, за рвы и проломы в башнях — туда, где ещё держался Каркас. За этими каменными зубцами были те, ради кого он всё это терпел: Бернар со своими людьми, Аликс с младенцем, Фида. Те, кого он обещал вытащить, даже ценой своей жизни и чести.

«Если хоть половина этих рыцарей разбредётся по домам — у Симона не хватит копий. Некому будет сражаться. И тогда — может! — я смогу уговорить его отойти и успею вытащить их всех. Осталась неделя. Каркас должен выстоять».

Жан поднимался по склону, тяжело дыша, перепоясанный дорожной сумой. Остановился рядом, выровнял дыхание и сказал так, чтобы слышал только Ги:

— От Ламбера пришёл гонец. — В голосе Жана звучала тихая надежда, — Повозки с его долей добра он принял. Шлёт благодарности… и благословения.

Жан вытянул вперёд руку — смятый клочок пергамента, ещё пахнущий пылью дороги. Ги стянул перчатку, провёл шершавой ладонью по щеке и развернул небольшой клочок пергамента. Сухая, быстрая вязь — всего несколько строк. Ламбер писал твёрдо: «Путь открыт. Люди готовы. Но никто не прибыл. Жду знака».

Эти слова обожгли его сильнее, чем злое солнце августа, прожигающее сквозь раскалённую кольчугу. Ни одной вести, что Аликс с ребёнком выбрались. Он выдохнул и стёр пот со лба и висков, чувствуя, как тот просачивается под ворот рубахи.

Ради чего он лгал Симону, подкупал гонцов и губил своё имя в глазах кузена и братьев по оружию, срывая поставки обозов с зерном, задерживая подводы с водой? Все его жертвы оказались напрасными. Он так и не смог их спасти. Судя по короткому посланию Ламбера, они так и не смогли выбраться. Значит, Аликс, её сын, Фида, Бернар — всё ещё там, в каменной ловушке, за стенами Каркаса, которые могут в любой момент рухнуть. И тогда туда хлынет вся эта голодная до крови стая с крестами на плащах, и их ждёт та же судьба — мёртвое пепелище как в Безье.

Внизу гудел лагерь. Между шатрами на ветру колыхались выцветшие хоругви с крестами. Гербы французских баронов и эмблемы ломбардских наёмников развевались рядом с папскими стягами — всё это собрано здесь ради одного: стереть в пыль тех, кто ещё дышит за каменными стенами.

Жан откашлялся, понизив голос:

— Милорд… а та семья… — Жан запнулся, голос у него дрогнул. — Как мы их… спасём?

Ги не ответил сразу. Глаза его были устремлены туда, где за дымкой дрожал силуэт Каркаса.

— Если мы не возьмём стены до середины августа — все эти французы, бургундцы, фламандцы сами уйдут, Жан. Заберут себе индульгенцию, добычу — и поедут домой, хвастать женам и соседям, как они служили Господу и рубили еретиков. А Симон останется здесь с полусотней своих рыцарей да горсткой монахов, которые сами меч не поднимут.

Жан чуть выпрямился, в голосе прозвучала осторожная надежда:

— Значит… тогда мы успеем? Мы их выведем? Как мы делали это в Безье?

Ги чуть качнул головой, не отрывая взгляда от крепостных стен:

— Если они выдержат неделю осады — у них есть шанс.

Ги поправил ремень на плече — под кольчугой кожу натёрло до крови.

— Я считаю дни, Жан. — Его голос стал жёстче. — Осталась неделя. Потом половина этих «святых псов» разбредётся по своим замкам.

Жан молчал. Он умел не только слушать но и молчать — за это Ги был ему благодарен.

— Будь готов. Я дам знак.

Ниже по склону, прямо у рва, трое мальчишек — подмастерья кузнеца — гонялись за чёрным петухом. Петух вырывался, хлопал крыльями, поднимая столбы пыли, а они, визжа, хватали его за перья и катались по земле, смеясь так звонко, будто и не знали, где стоят и ради чего сюда пришли их господа с крестами на плащах.

Ги смотрел на них, пока смех не начал резать слух не хуже боевых кличей.

Он сжал кулак так, что треснула свежая корка запекшейся крови на ране под перчаткой.

Если я не смогу спасти хоть кого-то из них — зачем всё это?