Глава 21

14 августа 1209 года. Замок Каркас. Городские стены и лагерь крестоносцев

Утро выдалось странно тихим. После трёх дней непрерывного грохота требюше, дыма и рыцарского гомона на рассвете стены Каркаса впервые с начала осады услышали биение собственных сердец. Ни грохота камней, ни глухого гула осадных орудий. Только редкий скрип ворот да хриплый голос часового, что окликал смену у бойницы. Где-то у казарм ржали лошади — резкий звук резал ухо сильнее, чем вчерашний обстрел.

Старый ров, полуразрушенный у северного бастиона, затянуло сизым туманом. На зубцах стен, в прорезях бойниц — те же лица, что и вчера: мальчишки с луками, измождённые ополченцы, солдаты в помятых, местами протёртых кольчугах.

Бернар стоял на восточной башне и вглядывался в лагерь крестоносцев. Под пологим холмом — море шатров. Белые кресты на чёрных щитах, длинные копья, стяги баронов — всё было на месте. Но сегодня там не копошились как обычно сотни людей, не слышалось обычного гула. Тихо. В воздухе застыло ожидание.

И вот — первый крик дозорного, эхом катящийся по стенам:

— Посланник! Белое знамя!

Бернар нахмурился. Рядом с ним, у бруствера, Пьер-Роже де Кабаре — высокий, сухощавый, в чёрном плаще поверх кольчуги — медленно выпрямился.

— Началось, — глухо сказал он. — Вот и «честные переговоры». Будут лить елей, предлагать сдаться на «милость церкви».

Бернар не ответил сразу — всматривался в медленно приближающуюся цепочку: белое полотнище с крестом, тридцать рыцарей в кольчугах, кони идут шагом. Под копытами хрустят обломки забора и гравий с насыпи старого рва.

— Будут уговаривать Раймона-Роже войти в пасть волка, — сказал Бернар. — Силой Каркас не взяли — возьмут хитростью.

Бернар выдохнул, только теперь повернувшись к Пьеру-Роже лицом:

— Если он решит выйти — я пойду с ним.

Кабаре тихо цокнул языком:

— Ты мог бы остаться здесь, Бернар. Ты старше, опытнее. Ты нужен тут, на стенах. Он ещё мальчишка — пусть сам отвечает за свои слова и свою голову. Ты ему не страж и не поводырь. Ты бы пошёл к ним? После Безье? После Кастеллара?

Бернар посмотрел на Кабаре. В глазах у него не было ни злости, ни колебания — только тяжесть, привычная у воина, который давно уже всё решил и знает, какая участь его ждёт.

— Он — мой сюзерен. И я не брошу его. Он молод и горяч и ему нужен рядом тот, кто остудит голову и поддержит. Если не вернусь…

Он шагнул ближе, чтобы их не слышали стражи, и взял Кабаре за предплечье — крепко, по-братски.

— Если мы не вернёмся — забери тех, кто останется верен, раздели на отряды и уводи. Ластуры, ущелья — куда сможешь. Каркас падёт — стены можно отстроить, людей — нет. Сбережёшь людей — однажды мы вернёмся. Не мы — так наши сыновья. И… позаботься о моей жене. Участь женщин когда город падёт… — его голос дрогнул.

Кабаре тихо кивнул, взгляд его стал острее:

— О ней не беспокойся. — Он понял сразу, без лишних слов. — Пока жив — она будет под моей защитой.

Бернар впервые за всё утро позволил себе коротко выдохнуть. Они молча сжали друг другу предплечья — до скрипа кольчуги и ремней. Смотрели в глаза — без слов, всё уже было сказано.

— Если я не вернусь — ты знаешь, что делать.

— Я знаю, — так же тихо ответил Кабаре. — Выйди и вернись.

— Посмотрим, что они предложат. — Бернар коротко пожал его руку и отпустил. — Возьму с собой де Лиму. Этот может и ворота изнутри распахнуть, лишь бы шкуру свою спасти. А тебе оставляю Рауля де Кастельно. Он хоть и трус, но не предатель. Держи его поближе к башням — и подальше от ключей.

— Я присмотрю за всеми, Бернар, — спокойно сказал Кабаре. — А за ним — особенно.

Они больше не смотрели друг на друга — не было времени.

Внизу белое знамя уже почти достигло старых ворот. За каменными зубцами стража сгрудились у цепей, переглядывались, но не двигались без приказа.

Бернар вдохнул глубже, шагнул к парапету и коротко рявкнул вниз:

— На воротах! Будьте на готове! По моему знаку!

Пока к воротам медленно стекались купцы, ремесленники, горожане — у кого ещё теплилась надежда, что уговоры остановят мечи, в цитадели собрался совет — в срочном порядке.

— Они требуют встречи, милорд, — проговорил Рауль де Кастельно, с надеждой. — Это шанс. Нужно выслушать их. Может, не всё потеряно.

Пьер де Лиму сразу подхватил:

— Иначе они возьмут нас измором. Провиант тает, колодцы под угрозой высыхания. Они это знают. Если можно спасти город — пусть хоть часть — нужно вести переговоры.

— И поверить, что Амальрик или Де Монфор сдержат слово? — хрипло перебил Пьер-Роже де Кабаре. Он стоял, опершись ладонями о стол. На его руках свежие царапины — ночью он сам помогал укреплять ворота Каркаса. — Вы говорили с теми кто выжил в Безье? Чем кончилось их переговоры?

— Безье не Каркас, Пьер-Роже! — отрезал де Лиму. — У нас виконт. Род Транкавель владел этой землёй сто лет. Это вес, это имя. Ради него они ещё могут пойти на уступки… почётная капитуляция лучше резни.

Бернар молчал. Его взгляд был прикован к Раймону-Роже. Виконт не сидел — стоял у высокого окна, плечи напряжены.

— Мы держим оборону, — сказал Бернар медленно. — Запасов у нас хватит до осени. А у них — нет. У них кончаются зерно и вода, и они уйдут сами. Выйти сейчас — значит самим отдать себя в добровольные заложники и поставить под удар всех, кто остался за этими стенами.

Он повернулся к виконту, глядя тому в спину:

— Милорд. Я прошу вас: не выходите к ним лично. Отправьте парламентёров, а сами оставайтесь за стенами. Я готов выступить от вашего лица. Если уйдёте — вы развяжете им руки. Без вас им легче будет сломить город.

Раймон-Роже обернулся к ним, но молчал. Губы дрогнули. За его спиной, за высоким окном, было видно двор — у ворот толпились люди. Слуги, солдаты, жёны рыцарей. Все они смотрели только на него. На виконта. На молодого хозяина этой земли, который ещё держался — и потому держались они. В этих взглядах жила последняя надежда: что он рискнёт собой ради них. Что он отдаст себя в обмен на их спасение. Шанс был ничтожен — но он был.

— Если они требуют именно меня — значит, я им зачем-то нужен, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, но упрямо. — Значит, можно использовать это. Выиграть время. Притвориться, что мы готовы слушать их условия. Выяснить, на что они сами готовы пойти. И что можно выторговать взамен.

Он обвёл взглядом залу:

— Я выйду.

— Я с тобой, — сказал Бернар твёрдо. — Пьер-Роже, остаёшься за меня. Де Лиму, ты хотел переговоров — вот твой час.

Де Лиму расплылся в улыбке, точно его пригласили на пир. Рауль де Кастельно зыркнул на него с завистью.

Бернар взглянул на них обоих. «Наивные… Всё ещё верят, что слово удержит меч в ножнах. Ещё не видели, чем всё это кончается.»

Когда Раймон-Роже спустился к воротам, сотни глаз провожали его. На нём была простая кольчуга под тёмным плащом с гербом — золотой крест и лев. На поясе меч — символ, что он не пленник.

Бернар шагал за ним, держась чуть сзади, пальцы стиснуты на рукояти меча так, что костяшки побелели. Де Лиму, сияющий, держался чуть впереди — спина расправлена, подбородок задран высоко — будто он и вправду верил: теперь его будут помнить как того, кто принёс мир.

У самой линии рва их встретил всадник — на белом плаще крест цистерцианца. Лицо худое, взгляд острый. Под знамя с белым крестом сгрудились ещё с три десятка воинов.

— Милорд Раймон-Роже де Транкавель? — всадник говорил размеренно, громко, будто для тех, кто притаился за стенами.

— Я, — отозвался виконт. — Кто вы и что хотите?

— Я — брат Пьер из обители Сен-Жермен. Я говорю от имени аббата Арнольда Амальрика.

Он вытянул свиток и развернул:

— «По милости Папы Иннокентия и святой церкви: все, кто держит стены Каркаса и скрывает еретиков, признаются врагами Бога. Сдайте стены. Выдайте катаров. Впустите армию Господню для мирного очищения. Тем, кто послушается — даровано будет прощение и пощада».

Бернар на миг подался вперёд:

— Вот и все переговоры… — пробормотал он глухо, так, чтобы слышал только Раймон-Роже.

Но виконт не шелохнулся. Лишь поднял ладонь — тише.

— Что, если я скажу нет? — произнёс он громко, глядя прямо в глаза брату Пьеру.

Брат Пьер не изменился в лице. Голос его был всё таким же мягким, почти ласковым:

— Тогда кровь жителей Каркаса ляжет на вас, милорд. И души всех, кто умрёт за этими стенами, тоже будут на вашей совести.

Тишина. На стенах Каркаса в это мгновение затаили дыхание. Раймон-Роже провёл взглядом по лицам рыцарей за спиной монаха — замкнутые, жёсткие, глаза спрятаны под капюшонами. Он выдохнул медленно, переведя взгляд на монаха:

— Проводите меня к Симону де Монфору и аббату Амальрику. Выслушаю, что они намерены предложить моему городу и моим людям.

Брат Пьер чуть склонил голову, едва заметно, с той показной вежливостью, что звучала почти как насмешка:

— Так тому и быть, милорд.

Он поднял руку, подавая знак. Рыцари подтянулись ближе, направив коней так, чтобы окружить их со всех сторон, положив ладони на эфесы мечей — не угрожая, но давая понять: отныне виконт — не гость.

Бернар сжал зубы так, что скулы заныли. Раймон-Роже не обернулся — только выпрямился в стременах, держа голову ровно, будто сам вёл этот конвой к шатрам.

Ветер качнул белое знамя с крестом над головами всадников — и потянул дымом от лагеря, где ждали Симон и Амальрик. Монахи расступились, подводя коней ближе. Железо кольчуг звенело глухо, как похоронный колокол.