Глава 23

15 августа 1209 года. Замок Каркас.

Ночь над Каркасом стояла густая и тихая. На зубцах башен дежурили дозорные — сменялись молча, перешёптывались коротко, стараясь не греметь оружием лишний раз. Из-за стен едва доносился приглушённый гул лагеря — скрип повозок, лай собак, окрики часовых.

К полуночи уже никто не сомневался: Раймон-Роже де Транкавель, его сенешаль Бернар и Пьер де Лиму не вернутся.

В каменной зале под башней цитадели Пьер-Роже де Кабаре говорил тихо, но жёстко. Перед ним лежали карта и свитки, разбросанные на столе. Напротив него стояла Аликс, обеими ладонями опираясь о тяжёлый дубовый стол.

— Он не вернётся, миледи, — тихо сказал Пьер-Роже. — Без виконта половина людей дрогнет к рассвету. Откроем ворота — нас вырежут подчистую. Засидимся — с голоду падём этой осенью или сложим головы, коли решим сдаться. Перед уходом Бернар велел мне вывести всех, кого смогу. Тебя — прежде всего.

Аликс подняла голову. Глаза блестели от непролитых слёз, голос то и дело срывался, но она не позволила горю взять верх. Слова давалось тяжело — приходилось выдавливать их из себя. Она цеплялась за одну мысль: Каркас и всех его жителей ещё можно спасти, и жертва Бернара не должна быть напрасной.

— Сколько ты сможешь вывести?

— Сотню-другую бойцов и семьи старых вассалов отведу к Ластурам, в горы. Остальные останутся, прикроют отход. — Пьер-Роже коротко кивнул. — Но чтобы всё это удалось — нужен обман, уловка.

Они сидели долго: перебирали свитки, склонялись над картой, спорили вполголоса, ища хоть какой-то выход. Время шло, свечи догорали, капая воском на камень. Наконец Аликс выпрямилась — идея пришла внезапно.

— Надо выманить де Монфора к стенам. Пусть думает, что осада будет долгой, что мы продержимся ещё год. Надо вынудить его вести с нами переговоры.

Пьер-Роже покачал головой.

— Но как ты это сделаешь?

— У меня есть мысль. Дай мне двух надёжных людей. А сам готовь всех к отходу — но так, чтобы ушли разными путями. Как только де Монфор поймёт что его обманули, он в гневе кинется следом.

Пьер-Роже кивнул, провёл ладонью по краю карты — туда, где шёл изгиб реки Од под стенами Каркаса.

— Так и сделаем. У южной стены есть старые ворота, почти засыпанный ход — ведёт прямо к берегу Ода.

Он ткнул пальцем дальше — к изломам холмов:

— От реки — овраги и виноградники. Там след быстро теряется. Часть поведу сам — через ложбины выведу людей на юго-восток, к Ластурам и дальше к Кабаре. Там скалы и леса — им нас будет не догнать. Остальных выведет Рауль де Кастельно — через лесные тропы на запад, к Минерву. Кто дойдёт — укроются там.

Он перевёл взгляд на Аликс:

— Пойдём малыми отрядами. Если де Монфор и кинется следом — всех не догонит. Твой муж велел мне беречь тебя. Переждёшь в Ластурах или Кабаре — а дальше сама решишь, куда идти.

— Я пойду с тобой до Ластура, — сказала Аликс тихо. Потом медленно наклонилась над картой, ведя пальцем по холмам и оврагам, пока не нашла нужное место. — Но мне нужно дальше, на север… мимо Ломбера… к Альби.

Она не спешила поднимать глаза, делая вид, будто выбирает путь. Нарочно упомянула Альби, не задержавшись на Ломбере — чтобы никто не догадался, куда она на самом деле направляется. Бернара она не предаст — никто не узнает, что он тайно договорился с северянином, кузеном ненавистного де Монфора, об укрытии для сына и жены. Жилона с детьми, наверное, уже ждали её там, в Ломбере.

— Там у меня есть родственники… — она не договорила, но Пьер-Роже кивнул, не требуя дальнейших объяснений.

Людям, присланным Пьером-Роже она велела:

— Выведите наверх самую откормленную свинью. И принесите мешок зерна.

Они втроём возились до темноты. Вытащили из подвала хрипящую свинью, загнали в старый загон во дворе и всю ночь подсыпали зерно в корыто. Свинья, которая неделями перебивалась одними отбросами, теперь жадно обжиралась — хрипела от услады, когда ноги уже не держали, и под конец просто лежала на боку, лениво пожёвывая зёрна.

Аликс стояла рядом. Смотрела, как зверь чавкает, жадно глотает, и изо всех сил гнала прочь мысли о Бернаре — где он, жив ли ещё.

Утром дозорные у городских ворот окликнули крестоносцев — мол, пусть подойдут ближе к стенам: дама Каркаса желает задать им вопрос. Когда двое рыцарей, укрывшись за щитами и настороженно глядя вверх, вышли на открытое место, над ними раздался женский голос.

На зубчатой стене стояла Аликс. Она наклонилась вперёд, всматриваясь в лица усталых воинов Симона де Монфора — тех, кто всю ночь стоял в дозоре у рвов. Голос её звенел, в нём сквозила насмешка и холодное презрение:

— Ох, что ж вы такие худые? Неужто сам де Монфор вам куска хлеба не даёт? Жалко глядеть, рыцари Христовы…

Она обвела их взглядом — тяжёлым, дерзким — и чуть повысила голос, чтобы слышали и те, кто стоял дальше, у лагеря:

— Слушайте все! Я — Аликс де Транкавель, дама Каркаса. Повелеваю накормить этих убогих, чтоб не подохли с голоду под нашими стенами. Да вот беда — ворота открыть вам мы не можем, а вы — взять их силой… тоже не можете. Что же делать?

Она притворно покачала головой, поджала губы — и вдруг рассмеялась коротко, почти весело:

— Ой, да, есть способ! Приведите сюда свинку — только не самую жирную. Жирных мы себе оставим — а вам и этой хватит.

Слуги с хохотом и окриками подвели к брустверу раскормленную тушу. Язвительно насмехаясь над голодными крестоносцами, они сбросили свинью вниз. Тяжёлое тело рухнуло под стены, надрезанное брюхо лопнуло от удара — и наружу высыпалось зерно прямо под копыта коней. Со стены раздались визг и смех дозорных, а Аликс снова склонилась и бросила, будто плюнула им под ноги:

— Ну что ж, рыцари! Как опять отощаете — приходите. Может, и ещё накормлю. У нас милостыня для просящих всегда найдётся.

Слухи разнеслись по лагерю мгновенно. Люди переговаривались, плевали в пыль, сжимали кулаки, с ненавистью глядя в сторону замка. Через час донесли самому де Монфору: «У Каркаса амбары полны! Они смеются нам в лицо!»

Аликс стояла на башне рядом с Пьером-Роже, когда к замку подъехал пышущий праведным гневом Симон де Монфор. Чуть позади — Амальрик, мрачный и молчаливый. Ещё дальше держался Ги де Монфор — лицо его оставалось непроницаемым.

И внизу, и наверху люди стояли, затаив дыхание: кто-то с копьём в руке, кто-то со скрещёнными на груди руками. Все ждали, что скажет дама Каркаса.

— Граф де Монфор, где виконт? Где Бернар? — бросила она вниз.

Амальрик скривился, зло выкрикнув:

— Замаливают свои грехи перед Всевышним, миледи.

Аликс будто ударило — горло перехватило, дыхание застыло в груди. Лишь рука Пьера-Роже, крепко сжавшая её локоть, помогла удержать эмоции в узде. Не время горевать. Позже. У неё будет время оплакать его… если она выживет.

Пьер-Роже шагнул ближе к зубцам, голос его резанул воздух:

— Так-то вы обращаетесь с теми, кто выходит к вам на переговоры? Виконт и сенешаль пришли с миром — и что? Где они теперь? Чего стоит ваша честь, граф Симон де Монфор!

Де Монфор вскинул руку:

— Довольно. У вас нет ни еды, ни воды. Вы откроете ворота — или подохнете внутри, как крысы, поедая друг друга.

Пьер-Роже расхохотался:

— У нас запасов хватит на год. Если вернёте нам тела виконта и сенешаля — так и быть, поделимся с вами хлебом.

Ги подъехал ближе, наклонился к Симону и сказал вполголоса:

— Люди ропщут. Фураж кончился, бочки с водой пусты. Амальрик убил виконта и лишил тебя уважения рыцарей — те, кто ещё верит в честь, недовольны.

Симон процедил сквозь зубы:

— Я знаю.

Ги сказал ещё тише:

— Если предложить им обмен: их жизни и жизни их людей — за стены Каркаса, — тебя запомнят как победителя, что взял город без капли крови. А мы получим продовольствия на год, не потратив ни монеты. Да и местные останутся живы — те, кто будет пахать на твоих землях здесь, под Каркасом.

Симон медленно посмотрел на Аликс и Пьера-Роже.

— Если вы сдадитесь сейчас — выйдете живыми, — сказал он громко. — Но с одним условием: без поклажи и без оружия. В одном исподнем. Чтобы все еретики видели — так кончают те, кто дерзнул спорить с волей Господа.

Амальрик подъехал к нему, зло зашипев:

— Нет! Сжечь их надо! Всех!

Симон резко развернувшись к нему, бросил:

— Молчи, пастырь. Войну оставь мне. Твоё дело — молитвы.

Он снова вскинул голову к стенам:

— У вас есть срок — до полудня. Если в полдень ворота не откроются, будете гнить за стенами.

Пьер-Роже наклонился вперёд, голос был резкий:

— А где поручительство, что в этот раз ты, Симон де Монфор, сдержишь слово?

Симон только скривил губы:

— Моё слово — Божье слово. Другого не будет.

Он развернул коня и резко ударил шпорами. Ги, кажется, впервые с начала осады выдохнул полной грудью — слишком долго держал всё в себе. Теперь дело было за Жаном: тот должен был смешаться с людской толпой когда люди выйдут из замка и увести Аликс туда, где её ждала семья.

В полдень ворота Каркаса распахнулись. Весь город вышел босой, в нательных рубахах, с узлами тряпья — но живой. Еретики вперемешку с католиками, воины рядом с ремесленниками, дети жались к матерям.

На колокольне стояла Аликс. Ветер хлестал ей в лицо, высушивая слёзы. Руки дрожали, когда она схватилась за колокольную верёвку. Внизу, за воротами, теснились люди — босые, с узлами на плечах, покидавшие свои дома. Она глянула вниз, и сердце сжалось. Потом закрыла глаза — и с силой рванула тяжёлую верёвку вниз.

Колокол ожил — глухой тяжёлый звон покатился над крышами, над стенами, ушёл за реку, за холмы. Первый удар колокола был для них, для всех тех, кто ещё жив. Второй звон — яростнее, за тех, кто не вернётся, кто храбро сражался на этой земле и сейчас лежит в ней. Третий — хриплый и глухой, для тебя, Бернар. Для тебя, мой любимый, слышишь? Тебя больше нет — но ты всё ещё в моём сердце.

Внизу кто-то шептал:

— Dame Carcas sonne. — Дама Каркас звонит.

Этот звон был и крик, и прощание, и память. Аликс тянула верёвку снова и снова, будто только этим могла удержать рушащийся мир. Ладони горели — кожа на них лопалась, верёвка врезалась в плоть, и с каждым рывком окрашивалась её кровью. Но она не чувствовала боли — не сейчас. Когда пальцы наконец разжались и она, обессиленная, осела на колени, к ней подошёл звонарь. Он опустился рядом, бережно коснулся её плеча и тихо сказал:

— Дама Каркаса, колокол не умолкнет… пока последний житель не выйдет из ворот.

Грубыми, натруженными руками он обхватил верёвку и продолжил звон — спокойно, размеренно, будто подхватывая знамя, выпавшее из её рук.

А за стенами ветер разносил эхо колокола по виноградникам и камням — туда, где шли тропы к Ластурам, к Минерву, к Альби. И дальше — в деревни и хутора, где люди, услышав о том, что случилось в Каркасе, выходили на пороги, прислушиваясь к колокольному звону и повторяли тихо друг другу:

— Carcas sonne. — Каркассон. Каркас звонит.

Даже когда колокол умолк, звук не умер. Люди встречались на дорогах, на рыночных площадях — и перешёптывались:

— Carcas sonne.

И этот шёпот жил дольше, и звучал громче, чем звон мечей.

Carcas sonne. Каркас звонит. Каркассон. И это значит: не всё потеряно.

Спустившись со стены, Аликс вышла за ворота. Она глядела прямо на Симона де Монфора, не опуская взгляда.

— Ты взял Каркас, — сказала она громко. — Оставь мне хотя бы его тело. Он был человеком чести. Не отнимай у него последнего — права лечь в землю.

Симон не ответил сразу. Ги напряжённо смотрел на него, почти не дыша, готовый вмешаться. Тишина растянулась, тяжёлая, гнетущая. Амальрик хмыкнул — негромко, но этого оказалось достаточно. Его смешок напомнил Симону: именно по вине легата честь де Монфоров была запятнана убийством парламентёров. Симон зло покосился на Амальрика, но ничего не сказал. И тогда, будто в пику папскому посланнику, он повернулся к вдове и коротко бросил:

— За стенами. За рвом, на старом погосте. Хорони. Но в город не возвращайся.

Жан, переодетый в простое сюрко наёмника, уже ждал её у рва. Он помог ей снять тело мужа, повешенного у крепостной стены. Вдвоём они выкопали яму за рвом, в глинистой земле. Жан стоял в стороне, держа лопату, потому что она сама хотела опустить в яму первые комья.

Аликс стояла над свежей могилой. Глина липла к ладоням, к подолу её рубахи. Ветер цеплялся за волосы. Она не молилась — только шептала, глядя вниз:

— Спасибо тебе, Бернар… За всё. За семью. За любовь. За сына.

Её голос дрожал, но она продолжала:

— Я сделаю всё, чтобы уберечь нашего мальчика. Сберегу его, слышишь? Он будет знать, кем ты был. Я не дам ему забыть.

Жан не сказал ни слова. Только чуть опустил лопату — и начал насыпать остатки земли. Когда он выровнял насыпь, они тронулись в путь.

После выезда последнего жителя на закате, Симон де Монфор въехал в город победителем. Хоть его меч и не отведал крови, но запасы на год и замок в придачу — это была хорошая сделка. Однако амбары, которые он надеялся найти доверху забитыми, оказались почти пусты. Всего, что лежало внутри, не хватило бы его войску и на месяц. Свинья, сброшенная со стены, смех дозорных — всё это было обманом, насмешкой, которая теперь жгла сильнее всякой потери.

Симон стоял в дворе, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев.

Амальрик приблизился, чтобы что-то сказать — но Симон развернулся, чуть не задев его плечом. Взгляд его был тяжёлым и полным ярости:

— Если бы виконт и Бернар были живы — их можно было бы показать людям, чтобы под угрозой их смерти эти неверные сами открыли мне ворота. Ты лишил меня победы, пастырь! Я потребую у Папы другого легата.

Ги молча шагнул вперёд и крепко схватил Симона за предплечье, удерживая от дальнейших слов:

— Остынь, — сказал он тихо, но жёстко. — Все слышат.

Как Симон дал слово — так он его и отнял. Симон холодно бросил приказ: выслать отряды в погоню, не для того чтобы вернуть беглецов, но чтобы уничтожить — в назидание другим неверным.

Но было поздно: большинство уже поднялось с Пьером-Роже в горы — кто к Ластурам, кто к Минерву, а иные — дальше, в сторону Альби и Монтобана, по старым тропам, ведомым лишь местным.

Аликс, вдова Бернара, под охраной Жана уходила в Ломбер — туда, где её ждали сын и сестра.

А за холмами ещё долго звенел колокольный шёпот:

— Carcas sonne. — Каркас звонит. — Каркассон.