Глава 26

10 ноября 1209 года. Ломбер

Солнце медленно опускалось за холмы, окрашивая багрянцем верхушки башен замка Ломбер. Каменные стены величественно возвышались над долиной, ловя последние отблески уходящего дня. У бойниц неподвижно застыли дозорные — молчаливые, напряжённые, они всматривались в сгущающиеся сумерки.

Ги придержал коня и поднял взгляд. Сердце стучало часто — уже не от усталости, а от того напряжения, что копилось в нём все эти дни.

Жан тихо свистнул — тот самый короткий, двойной свист, каким он подавал сигнал, возвращаясь с ранеными или посланием. Один из дозорных высунулся из-за бойницы, прищурился, пытаясь разглядеть тёмную фигуру внизу.

— Кто идёт? — глухо спросил он, и в голосе звучало напряжение.

— Жан де Лаурон! — отозвался тот чётко.

Наступила короткая пауза — секунды, наполненные ожиданием. Его узнали — и ворота тихо отворились.

Мост с глухим скрежетом опустился, тяжело ударяя по каменным опорам. Пока Жан переговаривался со стражей и предъявлял документ с печатью, Ги уже пересёк проём ворот быстрым, решительным шагом, не оглядываясь.

Во дворе было пусто — вечер вступал в свои права. Несколько женщин торопливо несли корзины в сторону кухни, мальчик тащил вёдра с водой в хлев. Все они с затаённым любопытством косились на вошедшего, но никто не осмелился остановить его — в его взгляде было что-то такое, что отбивало всякое желание заговорить.

Ги распахнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул внутрь замка. Его шаги гулко разносились под каменными сводами, отдаваясь эхом в тишине.

Он остановился, огляделся, и в этот миг увидел её.

Аликс поднималась из подполья, где они с Жилоной перебирали запасы. На плечах у неё был накинут простой шерстяной платок, съехавший набок — выбившиеся пряди тёмных волос прилипли к вискам. Пальцы озябли: в подвале было сыро и промозгло. Корзина с сушёной фасолью и засолами оттягивала руки, но она не спешила. Шла медленно, мысленно прикидывая, хватит ли припасов до конца месяца.

Вдруг она ощутила чей-то взгляд, прямо кожей почувствовала. Подняла глаза… и застыла.

Он стоял у входа — тёмный силуэт на фоне двери, плащ на плечах, на сапогах — пыль дороги. Лицо осунулось, щеки впали, пряди упали на лоб… но в глазах… в этих глазах вспыхнула такая радость узнавания, что сердце её пропустило удар.

Он смотрел на неё, не дыша, будто боялся: стоит ему моргнуть — и она исчезнет.

Корзина выскользнула из её пальцев и с глухим стуком ударилась о каменный пол. Сухая фасоль рассыпалась, закатилась под скамью, но ни она, ни он не шелохнулись. Звук прокатился по залу — и стих. Время застыло.

— Ги… — выдохнула она и через секунду бросилась вперёд.

Он шагнул навстречу, крепко обнял и прижал к себе.

Она уткнулась лицом в его грудь, вцепившись в плащ, будто боялась: отпусти — и он исчезнет.

Слёзы хлынули внезапно, горячие, беззвучные — так резко, что она сама испугалась. Её дыхание сбилось. Она дрожала, как в лихорадке. Всё, что держала в себе эти месяцы, прорвалось сразу: смерть Бернара, осада, тревога за сына, сестру, Жилону, Жана… и за него, за Ги.

Она пыталась выговорить хоть слово, объясниться, извиниться — но губы не слушались. Изо рта вырывались только судорожные всхлипы. А он не отпускал, держал её крепко, одной рукой прижимая к себе, другой — гладя по спине. Медленно, размеренно, как успокаивают ребёнка, испуганного грозой.

— Всё, всё… тише, — шептал он. — Я здесь. Всё позади.

Она не отвечала, только плакала.

Кто-то из слуг хотел было войти — но Жилона бесшумно возникла в дверях — и одним движением руки велела: вон. Она так и осталась стоять у порога на страже.

Аликс продолжала рыдать, судорожно втягивая воздух.

— Всё хорошо, — повторял Ги, едва слышно. — Всё… уже хорошо.

Он прижимал её голову к себе, щекой касаясь тёмных волос. Она дрожала, но в этой дрожи с каждой минутой становилось всё меньше отчаяния — и всё больше глубокого изнеможения. Словно тело, наконец, позволяло себе расслабиться теперь, когда он был рядом.

Когда слёзы иссякли, Аликс обессиленно уронила голову ему на грудь.

Ги поднял глаза и оглянулся. Жилона всё так же стояла у дверей — в полумраке, почти незаметная. Он молча кивнул ей, чтобы она показала дорогу.

Ги осторожно подхватил Аликс на руки. Она не сопротивлялась — лишь прижалась лицом к его шее и тихо вздохнула. Сон подступал к ней медленно, вязко, как после долгой лихорадки — когда больше не нужно ни сил, ни слов, только тепло и покой.

Ги нёс её бережно, медленно поднимаясь по лестнице. Аликс не говорила ни слова, лишь прижималась крепче, а дыхание её становилось всё ровнее — сон уже настигал её. Впереди, почти бесшумно, ступала Жилона. Она приоткрыла дверь в опочивальню Аликс. Комната дышала тишиной и покоем. На стене висел гобелен, у окна стоял сундук с резными узорами, а в глубине комнаты широкая кровать была застелена мягким, тёплым покрывалом.

Ги уложил Аликс на постель и бережно укрыл её. Она не открывала глаз, но тонкие пальцы всё ещё цепко сжимали край его плаща. Даже в полудрёме она не хотела его отпускать.

Ги сел рядом, его рука медленно скользила по её спине, размеренно поглаживая и успокаивая, как тихая колыбельная без слов. Только когда дыхание Аликс стало глубоким, он высвободил ткань из её пальцев осторожно, чтобы не потревожить её сон.

В коридоре его уже ждала Жилона.

— Ваша спальня готова, милорд, — тихо сказала она. — И ванна тоже. Пойдёмте, я помогу.

Он молча кивнул и, устало вздохнув, позволил ей проводить себя.

Щёки Жилоны порозовели — то ли от жара, поднимающегося от ванны с горячей водой, то ли от волнения, которое она тщетно пыталась скрыть. Остаться с ним наедине — значит наконец сказать то, что давно вертелось у неё на языке.

Она помогала молча, ловко, по-хозяйски. Но когда стянула с него рубаху, едва заметно поморщилась: на плечах — кровавые натёртости от ремней, что крепили латные наплечники; грудь и спина расцарапаны кольчугой; на бёдрах и по внутренней стороне рук — синяки от кожаных застёжек; на рёбрах — багровые пятна, будто после тяжёлых ударов.

Жилона недовольно поджала губы и тихо цокнула языком — как укоризненная мать, застукавшая мальчишку с разодранными до дыр новыми штанами.

— Ну вот, я так и знала… — проворчала она, доставая чистое полотенце и баночку с мазью, пахнущей зверобоем и сосновой смолой. — Вам бы женщину — ухаживать, лечить, присматривать. А то ж угробите себя по недосмотру. Кто ж так живёт, милорд?

Он не ответил. Не потому что обиделся — просто не было сил. Слова плыли мимо, как шум ветра, и он особо не вслушивался. Он только закрыл глаза, когда горячая вода коснулась кожи, и позволил Жилоне осторожно вымыть ему голову.

— Знаете, милорд, она почти не спала последние пять дней, — вдруг сказала Жилона, собирая грязное бельё. — Ходила, будто всё в порядке, а сама… держалась на ногах на одном упрямстве. Повадились тут всякие — как шакалы кругами. Женихи… — она презрительно фыркнула. — А теперь вон спит, как дитя, стоило вам приехать. Впервые — спокойно.

— Спасибо, Жилона, — сказал он. — За то, что присматриваете за ней. И за детьми тоже.

— Ну вы тоже, — пробормотала она, опуская взгляд. — Если бы не вы… тропы, да место это, что вы выхлопотали — чтоб было нам куда уйти… Да кто знает, где бы мы теперь были. Или были бы вовсе. Я-то всё думала, пойду в Вилледюн. У меня там родня по сестре была. А неделю назад приходили люди из соседнего селения… Говорят, сожгли всё подчистую. Ни домов, ни душ живых, никого не пощадили. Я-то вижу, сколько вы ради неё сделали. Хоть и не кичитесь этим.

Он отвернулся. Не потому что смутился — просто не знал, как это принять.

— А ведь ей всего двадцать, милорд, — продолжала женщина мягко, без укора. — А сколько уже пришлось пережить… Вдова, без крова, с ребёнком и сестрой на руках. И всё равно держалась. Ни одной жалобы, ни крика, ни слезинки — ни во время осады, ни с тех пор, как мы сюда прибыли. А увидела вас — и растаяла. Как снег на солнце.

Она замолчала, забирая его сбрую и оружие, чтобы положить за дверь оруженосцу на чистку.

— И разве не видно? — снова заговорила, уже тишевернувшись. — Вы глядите на Аликс так, будто солнце встаёт лишь ради неё. Думаете, я стара, и ничего не замечаю?

Он горько усмехнулся.

— Она вдова Бернара. А я… — он замялся, потом тихо добавил: — Я и сам не знаю, осмелюсь ли…

— А вы осмельтесь, — прервала Жилона, отряхнув ладони. — Вы спасли её. И сына её. И Бернара, покойного — вы и его долг исполняли. А она… — Жилона бросила взгляд на дверь. — Она давно ждала вас.

Он замер. Слова застревали в горле:

— Как вы думаете… сможет ли она… полюбить меня? Хоть немного?

Жилона взглянула на него почти ласково.

— Ну, вы никогда и не узнаете, ежели не спросите.

Он поднял глаза и посмотрел на неё в упор:

— Но вы ведь… вы — родственница Бернара… Неужели вы не против?

— Потому-то и говорю, — ответила она спокойно, но твёрдо. — Потому что никто — слышите, никто — не будет любить её так, как вы. А моя деточка… она заслуживает самого лучшего.

А за дверью…

Аликс стояла босиком, в тонкой рубашке и накинутом наспех платье. Волосы растрёпаны, глаза — всё ещё красные после слёз. Сердце её стучало, будто молоточек бил изнутри.

Она проснулась минуту назад — испуганная, растерянная. Показалось: ей всё это приснилось, что Ги вернулся, обнял, шептал ей что-то… Она вскочила, накинула платье и бросилась вглубь замка в гостевые комнаты.

И вот теперь она стояла у двери одной из них, прижавшись к камню, и слушала — с замиранием сердца слова Ги, голос Жилоны…

И от их слов становилось… тихо и спокойно — как будто в душе зажгли свечу, наполнив её теплом и надеждой.

Утро было ясным, но промозглым. За окнами висела осенний туман, а от каменных стен веяло сыростью. В небольшой комнате с низким потолком потрескивал камин. Пахло дымом, воском и сушёным зверобоем, развешанным в пучках над очагом.

Аликс сидела у огня в кресле, на коленях лежали пяльцы с вышивкой, но игла давно застыла в воздухе. Нить свисала, не касаясь ткани. Рядом, на расстеленной шкуре, её шестимесячный сын Раймон ворочался с боку на бок, тянулся к перевязанной лентой веточке и, найдя что-то особенно интересное, заливался беззубым смехом.

Фида, устроившись рядом, придерживала ребёнка, развлекая тонким деревянным кольцом с подвесками. Она тихо пела, не сводя глаз с малыша.

Но Аликс почти не слышала их.

В памяти звучал голос Жилоны, и — особенно ясно — голос Ги: «Сможет ли она… полюбить меня?»

Что бы он ни сказал сегодня, она уже знала, что ответит. Он станет говорить осторожно, подбирая слова, будто это всего лишь разумное предложение. Но она уже всё решила для себя. Потому что в том, как он обнимал её, как дрожали его руки, и в той радости, что вспыхнула в его глазах, — были чувства, глубоко спрятанные, но искренние.

Когда Фида уложила племянника в колыбель и вышла из комнаты, Аликс ещё немного посидела у камина, собираясь с духом. Потом медленно встала, поправила ленту в волосах и направилась в гостиную — ту самую, где он ждал ответ.

Ги стоял у окна. В руках он держал тонкий пергамент, осторожно, будто тот обжигал ему пальцы. Лист был подписан новым папским легатом — специальное разрешение на брак. Всё как положено: с печатью, подписью… Не хватало только имени невесты.

Когда дверь отворилась, он обернулся. И — как всегда — замолчал на миг, просто любуясь.

Она была в тёмно-синем шерстяном платье, с лёгким шёлковым платом, накинутым на плечи. Волосы убраны строго, только пара прядей упрямо выбивались, касаясь щёк. Такая юная — и уже столько пережившая.

— Аликс… — начал он неловко. — Мне нужно сказать нечто важное.

— Говорите. — она чуть приподняла бровь и едва заметно улыбнулась.

Он смутился, опустил взгляд.

— Симон назначил меня наместником Ломбера. Отныне замок — под моей защитой. И я подумал… Если бы вы согласились стать моей женой, это укрепило бы ваше положение… и сына Бернара, и Фиды — вы были бы в безопасности. И с точки зрения закона, и просто… — он прокашлялся, — мне небезразлична ваша судьба.

Она подошла ближе и положила ладонь на его руку — ту самую, в которой он держал пергамент.

— Ги, — тихо сказала она, — я согласна. Не только потому, что это разумно и безопасно, а потому что я доверяю вам. И ещё… — она опустила взгляд, — вы мне дороги.

Он шагнул ближе, осторожно взял обе её руки в свои.

— Я знаю… — сказал он с трудом. — … что вы всё ещё любите Бернара. Я не прошу любви. Только… быть рядом.

— А я уже рядом, — ответила она. Голос дрогнул, но глаза оставались спокойными.

Церемония состоялась на следующий день, одиннадцатого ноября — в ясное и прохладное осеннее утро, когда над Ломбером стоял лёгкий туман. В небольшой каменной часовне при замке потрескивали восковые свечи. Отец Арно, местный приходский священник, был стар — с тонкими руками, усталым голосом и ясным, внимательным взглядом. Он знал, кого венчает, и стоило ему начать молитву, как в голосе зазвучала тёплая, почти отеческая нежность.

У алтаря стояли Ги де Монфор и Аликс де Транкавель. Он — в тёмно-зелёном плаще с вышитыми серебром шевронами — знаками его рода — на плечах. Она — в платье из старого лангедокского шёлка, сшитом ещё при Бернаре, но аккуратно переделанном Жилоной: заново обшит ворот, подол украшен тёмной вышивкой. Всё скромно, но благородно.

Слева от них стояла Фида, держа на руках шестимесячного Раймона. Мальчик вертелся, тянулся к ленточке на мантии тётки и в какой-то момент рассмеялся — звонко и неожиданно. И вся часовня будто оттаяла.

Жилона стояла чуть в стороне, в чистом светлом платке, не сдерживая слёз. В руках она держала венок из поздних трав и сушёных роз — его потом положили к подножию алтаря. Простой знак — но в нём было всё: и память, и прощание, и благословение.

Когда они произносили обеты, Ги держал Аликс за руки. В его взгляде были волнение и нежность. Аликс помнила Бернара — и будет помнить всегда: его голос, заботу и их короткое, опалённое войной счастье. Но рядом с ней сейчас был человек, который понимал, что её сердце хранит любовь к тому, кто ушёл, и не стремился занять его место.

В его молчаливом присутствии было всё: уважение, терпение — и тихая надежда в то, что со временем она сможет вновь полюбить.

Огни давно погасли в замке. Каменные стены хранили тишину, лишь за окном посвистывал ветер, срывая последние листья с яблонь в саду. Луна, бледная и круглая, выскользнула из-за облаков, освещая покои новобрачных.

Аликс стояла у окна. Её руки дрожали, хотя в комнате было тепло. Платье она сняла сама, осторожно развязав шнуровку, оставшись только в тонкой льняной рубашке, сквозь которую просвечивали изгибы тела. Волосы её были распущены, тяжёлыми волнами ложась на плечи. Рубашка спадала с одного плеча, но она не прикрывалась, ждала.

В зеркале напротив она вдруг увидела себя и едва узнала. Она увидела женщину, не девочку. Слабую и сильную одновременно, слишком многое пережившую, но не сломленную женщину с душой, в которой просыпалось тихое и настойчивое желание… жить, любить и быть любимой.

Она не дрожала — нет, она горела. Внутри неё всё было напряжено до предела. Грудь тяжело поднималась, ладони были влажны, дыхание — неровное от того, что случится этой ночью.

Звук шагов заставил её вздрогнуть. Ги вошёл тихо, как будто боялся спугнуть её. Он тоже был без доспехов и верхней одежды — только тёмная рубаха, зашнурованная у горла. Лицо — чуть бледное, напряжённое, но взгляд полон нежности. Он молчал, жадно рассматривал ту, которую назвал сегодня женой.

— Всё хорошо? — спросил он, останавливаясь на пороге.

Аликс кивнула. Он подошёл ближе — и встал перед ней, не касаясь.

— Я… — голос его был низкий, хриплый от желания. — Если тебе нужно время…Если ты не готова…

Она шагнула к нему, встала вплотную, подняла руки и расстегнула шнуровку у него на груди. Медленно, не опуская взгляда, она провела ладонями по его коже, тёплой, плотной, горячей, почувствовав, как под пальцами напряглись упругие мышцы. Он вздрогнул от её прикосновения, а потом — не сдержался. Схватил её за талию, и притянул к себе. В его поцелуе не было осторожности — только голод, страсть и нетерпение. Он целовал её, как мужчина, который слишком долго ждал.

Аликс отвечала с той же жадной, нетерпеливой нежностью. Она знала, чего хочет — его, тепло его рук, тяжесть его тела, его дыхание на своей коже.

Он опустил руки по её спине, прижав жену к себе так крепко, что она почувствовала как сильно он желает её. Она выгнулась навстречу, задыхаясь. Рубашка соскользнула с её плеч, и он припал губами к её коже. Подняв жену на руки, он прижал её к себе — она не сопротивлялась, наоборот, тянулась ближе, целовала его, зарываясь пальцами в его волосы на затылке. Её тело пылало. Он был горячим, сильным, страстным и жадным до каждого её прикосновения.

Ги не знал удержу. Он прикасался, целовал, вжимался, вбирал её стоны губами. Он был нежен, но безмерно голоден. И Аликс — впервые — не была сдержанной. Она двигалась навстречу, впивалась ногтями в его спину, требовательно шепча его имя. Он тонула в ней, а она растворялась в нём.

Муж был ненасытен. Как будто хотел наверстать все дни, когда вынужден был молчать о своих чувствах, сдерживаться и ждать. И она — не просила пощады. Наоборот. Когда он останавливался, она тянулась к нему и шептала: ещё.

— Моя, — шептал он, прижавшись к её шее, — моя…

Аликс улыбнулась. Её ладони гладили его волосы, широкие плечи и мощную спину.

— Твоя, — вдруг ответила она. — До последнего вдоха.

Он застыл. Как будто сердце его остановилось на одно короткое мгновение. Потом резко поднял голову, впился взглядом в её глаза, будто не веря в то, что услышал. И тут же накрыл её собой, целуя — яростно, жадно, будто хотел прочувствовать её слова всей кожей, всем телом.

— Ты не понимаешь, — выдохнул он между поцелуями, — ты не знаешь, что ты сейчас сказала… Аликс… — он целовал её с такой жадностью, что она застонала от восторга, почувствовав то, как он дрожал над ней. — Снова. Я хочу тебя снова. Сейчас. Всю. Без остатка.

Его губы касались её кожи — нежно, почти благоговейно. Всё ниже… ещё чуть ниже… И вдруг — дыхание её сбилось, спина выгнулась от волны жара, прокатившейся по телу. Она не ожидала, что прикосновения могут быть такими сводящими с ума.

Аликс вцепилась в простыню, не в силах сдержать стон. Сердце грохотало в груди. Она зашептала — сбиваясь, почти испуганно:

— Ги… это… разве… можно так?..

Он приподнялся, опираясь на локти, и в его взгляде было столько любви, мужского восторга и благоговейной нежности, что сердце её сжалось.

— С тобой — можно всё, — тихо сказал он. — Потому что я люблю тебя. И потому что ты — моя жена.

Она не сказала ни слова — лишь скользнула ладонями в его волосы, притянув его голову к себе, открываясь ему вся, без остатка.

Этой ночью она почувствовала, как исчезает всё: боль, страх, чувство вины… Остались только она и он.

Он сгорал от желания, но в каждом его прикосновении было нечто большее. Там были любовь, благодарность и трепет.

— Останови меня, Аликс, — шептал он ей в губы, — я не могу остановиться сам…

— И не надо, — ответила она так же тихо. — Не останавливайся.

Он любил её вновь и вновь — долго, нежно, с неутолимым желанием и бережной страстью, пока ночь не сменилась предрассветным туманом, пока её крик не затих, а тело не отдалось сладкой истоме и тёплому, убаюкивающему изнеможению.

Тогда он наконец замер рядом, обнимая и крепко прижимая её к себе, а она заснула с его дыханием у уха, нагая, усталая и счастливая.