Глава 4

Август 1208 года, город-крепость Каркас, Лангедок

Лангедок дремал под знойным августовским солнцем, и даже ветер, гулявший между холмами, не приносил прохлады. Он был горячим, словно дыхание кузнечного горна. Дорога, ведущая в Каркас, петляла между волнистыми рядами виноградников, где крестьяне в длинных льняных рубахах, подпоясанных верёвкой, работали с серпами, собирая тяжёлые гроздья винограда, предназначенного для производства тулузского вина. Рядом женщины и дети сгибались над рядами лука и капусты, срезая урожай.

Вдалеке, у рек Ауд и Фрескель, мелькали деревни с небольшими деревянными домами, крытыми соломой или дранкой, а стены большинства были сделаны из плетня, обмазанного глиной и известью. Вдоль берегов раскинулись лужайки, где паслись овцы и козы, а по мелководью разбрелись босые рыбаки, вытаскивая сети с уловом.

На горизонте показались башни Каркаса. Этот город-крепость, возвышавшийся на холме, был неприступен. Его стены, выложенные серым известняком, в солнечном свете отливали золотистыми оттенками. Двойной пояс укреплений опоясывал город, словно кольчуга, защищающая сердце Лангедока. За зубчатыми стенами угадывались крыши соборов, тонкие шпили и массивные строения, среди которых возвышался донжон — главный бастион виконтов де Транкавель, правителей этих земель.

Чем ближе к городу, тем больше людской суеты. У самого подножия стен раскинулись ремесленные кварталы, где горшечники, кожевники и ткачи трудились в открытых мастерских. Дома крестьян здесь были скромными, но крепкими, в то время как торговцы и богатые мастера могли позволить себе каменные строения с деревянными галереями и широкими окнами, затянутыми промасленной тканью вместо стекла, которое использовали в соборах, монастырях и замках самых богатых феодалов.

Перед главными воротами кипела жизнь. Вокруг стен расположились трактиры, постоялые дворы и временные рынки, куда стекались купцы из Тулузы, Прованса, Арагона и Каталонии. Вдоль грязных улочек тянулись навесы из выбеленной парусины, под которыми висячими гирляндами красовались связки сушёной рыбы, стояли мешки с мукой и зерном, медовые соты, глиняные кувшины с оливковым маслом и вяленым мясом.

На одном из прилавков кузнец, чёрный от копоти, демонстрировал мечи и кинжалы, их лезвия отражали солнечный свет. Рядом сапожник раскладывал кожаные башмаки и высокие сапоги, а менестрель на углу улицы бренчал на лютне, распевая балладу о последнем турнире в Тулузе.

Перед подъёмным мостом выстроилась очередь всадников, паломников и крестьян. Одни приехали торговать, другие искали защиты за стенами крепости, опасаясь разбойников или военных волнений.

Стражники в тяжёлых кольчугах, поверх которых были надеты суконные накидки с вышитым тулузским крестом, придирчиво проверяли всех въезжающих. В руках они держали копья с железными наконечниками, а за спинами у некоторых покачивались боевые топоры. На поясе у каждого — короткий меч, последнее средство в ближнем бою. Один проверял документы у торговцев, другой зорко следил за паломниками, искавшими приют при соборе Сен-Назер, где служили каноники, подчинявшиеся епископу Нарбонны.

Когда Ги подъехал ближе, один из воинов шагнул вперёд:

— Назовите себя и цель визита!

— Ги де Монфор, — спокойно ответил он. — Я приглашён Бернаром де Транкавелем.

Стражник кивнул, оглянулся на товарища и жестом приказал поднять решётку. Цепи натянулись, и тяжёлая кованая конструкция с глухим скрежетом начала подниматься.

Скрытый за неприступными стенами, Каркас был крепостью и городом одновременно. Узкие, мощёные булыжником улицы поднимались вверх, петляя между каменными домами, тавернами и мастерскими. На углах стояли деревянные короба с лавровыми листьями и розмарином — чтобы отбить неприятные запахи.

В верхней части города, ближе к замку, находились дома зажиточных купцов, оружейников, судей и духовенства. Эти постройки были двухэтажными, с просторными залами и узкими окнами. У дверей висели семейные гербы, а во дворах гуляли гуси и куры.

Рядом с церковью Святого Назария, откуда доносилось пение латинских гимнов, стояла школа для детей знати. Здесь же находился скрипторий, в котором переписывали книги — в основном Библии и жития святых.

Ниже, ближе к воротам, шумел рынок. Крестьяне из окрестных деревень продавали молоко, яйца и овощи. В одном из углов площади группа детей гоняла деревянное колесо, а торговец тканями спорил с каталонским купцом о цене шёлка.

Ги спешился у лестницы, ведущей к замку. Ему навстречу вышел высокий мужчина с короткими каштановыми волосами посеребрёнными сединой, опирающийся на трость.

— Сэр Ги, добро пожаловать в Каркас! — голос Бернара был тёплым.

Ги коротко поклонился.

— Я признателен за столь радушный приём, милорд, и за оказанную честь быть вашим гостем.

Бернар слегка улыбнулся и жестом пригласил его следовать за собой.

— Вы под моей крышей, сэр Ги, и в этих стенах вам ничто не угрожает. Всё, что потребуется, будет к вашим услугам.

Они вошли в замок через массивные дубовые двери, окованные железом. Внутри пахло пчелиным воском от свечей, дымом тлеющих дубовых поленьев и пряностями. Под ногами пружинили тростниковые циновки, приглушая звук шагов.

Ги де Монфор вошёл в главный зал внутреннего замка, Шато Комталь, следуя за Бернаром. Зал был просторным, с высокими сводчатыми потолками, поддерживаемыми массивными дубовыми балками. Стены украшали гобелены с охотничьими сценами — псы рвали оленя, всадники неслись по лесу с копьями наперевес. В камине потрескивали дрова, источая запах нагретого дуба и сосны.

Вдоль стен стояли длинные деревянные столы и скамьи, покрытые вышитыми льняными скатертями. Здесь не было серебряной посуды, как за столом у виконта Раймона VI — еду подавали на деревянных блюдах и в простых керамических мисках. Вместо салфеток и ложек использовали куски черствого хлеба, называемые транше: ими вымакивали подливы, впитывали жир с мяса, иногда зачерпывали мясные рагу или тушённые овощи, вытирали руки, а затем доедали в конце трапезы или отдавали слугам и беднякам.

Ложки использовали только для супов, похлёбок и каш, а ножи служили не только для нарезки мяса, но и как основной столовый прибор. Большую часть пищи ели руками — так за столом вели себя и короли, и крестьяне.

— Ваши покои готовы, но сперва вам стоит перекусить, — Бернар указал на стол, накрытый для лёгкого обеда.

Ги кивнул, принимая приглашение.

Бернар сел первым и жестом пригласил гостя занять место напротив. Основной обед в замке уже закончился, но слуги быстро накрыли стол для гостя. На массивной деревянной поверхности появились глиняные миски с густой похлёбкой — тушёное мясо с бобами и ячменём, рядом лежала жареная курица, обильно натёртая чесноком и тимьяном. Горячий хлеб, только что вынутый из печи, источал тонкий аромат. Рядом стояли головки овечьего сыра, миски с инжиром и спелым виноградом, а у кубков покоился глиняный кувшин с крепким, насыщенным красным вином из Сен-Сарду.

— Ваш оруженосец может поесть с моими людьми, пока мы беседуем, — сказал Бернар.

Ги кивнул и обернулся к Жану.

— Отправляйся на кухню, поешь. Найди меня позже.

— Да, милорд, — ответил Жан, коротко поклонившись.

Бернар налил вино в деревянные кубки и пододвинул один из них Ги. Затем поднял свой, предлагая тост.

— В этих стенах гость всегда пьёт вместе с хозяином. Так выпьем за честь — редкое качество в наши дни.

Они отпили из кубков.

— Вам по душе наша еда, сэр Ги? — спросил Бернар.

— Я не привык к ней, но могу оценить её достоинства, — с лёгкой улыбкой сказал Ги, отламывая кусок хлеба и макая его в густую похлёбку.

Бернар слегка кивнул, наблюдая за ним с одобрением.

— Турнир дал мне возможность узнать вас лучше, сэр Ги, — наконец произнёс он. — И я вижу, что вы не просто один из людей Симона де Монфора. Вы человек, который размышляет перед тем, как ударить мечом.

Ги почувствовал, как воздух в зале на мгновение стал плотнее. В словах Бернара звучала осторожность — и одновременно намёк на доверие.

— Разве плохо думать, прежде чем делать? — ответил он спокойно.

— Нет, но в наше время это опасно.

Они оба знали, о чём идёт речь.

Каркас был одной из крепостей виконтов де Транкавель, которые, хотя и были вассалами Раймона VI Тулузского, сохраняли значительную автономию. Эти земли не подчинялись напрямую французской короне, и их правители долгое время сопротивлялись вмешательству северных баронов и влиянию Парижа.

Папа Иннокентий III уже несколько лет требовал изгнания катаров, называя их еретиками, разрушающими основы истинной веры. Но Раймон VI Тулузский, не спешил подчиняться — и не потому, что разделял взгляды катаров, а потому что видел в их изгнании угрозу своей власти.

Шесть месяцев назад, в январе 1208 года, папский легат Пьер де Кастельно был убит на берегу Роны, и Ги знал, что после этого вопрос войны стал не «если», а «когда».

Иннокентий III давно стремился подавить ересь в Лангедоке, но теперь у него был неоспоримый аргумент. Убийство его посланника позволило ему призвать северных баронов и французскую корону к оружию, объявив поход не просто наказанием для еретиков, но и святым долгом каждого доброго христианина.

Ги не сомневался — война уже стучалась в ворота Лангедока.

Бернар отставил кубок, изучая лицо Ги с прищуром.

— Вы долго были у Раймона VI в Тулузе. Каковы его намерения?

Ги на мгновение задумался. Он мог бы сказать что-нибудь любезное, что приятно было бы услышать Бернару, но предпочёл быть честным.

— Раймона VI надеется, что сможет разрешить всё миром. Он не готов к открытому противостоянию. Он полагает, что если удержит баланс, если не перешагнёт ту грань, где война становится неизбежной, ему удастся сохранить свои владения.

Бернар кивнул, потирая подбородок.

— Это то, что говорит он сам. А что говорите вы?

Ги ответил не сразу.

— Я говорю, что после второго отлучения его слова утратили всякий вес. Теперь его земли станут законной добычей для крестоносцев, а у папы появится повод благословить поход, назвав его не просто военной кампанией, а священной миссией против ереси.

Бернар слегка напрягся, но ничего не ответил.

— Раймон VI может убеждать себя, что договорится с папой. Может верить, что удастся избежать войны. Но его земли теперь — дар для того, кто согласится пролить кровь за них. Симон уже ведёт переговоры. Многие северные бароны готовы идти за ним, если награда будет достойной.

Бернар поджал губы, но в глазах у него мелькнула тень печали.

— Я буду готовиться. Но боюсь, что Раймон-Роже и Раймон VI не внемлют моим предупреждениям.

— И всё же крестоносцы уже собираются. Когда Симон начнёт войну, он не остановится, пока не подчинит Лангедок французской короне.

Бернар кивнул, будто и не сомневался в этом.

— Я знаю, но мы будем сражаться.

Наступило молчание, прерываемое лишь потрескиванием огня в камине.

— И вы будете среди них?

Ги не отвёл взгляда.

— Я буду там, где смогу защитить то, что мне дорого.

Бернар слегка прищурился, внимательно вглядываясь в его лицо.

— И что же вам дорого, сэр Ги?

Ги сжал пальцы на краю кубка, но не ответил.

Наступило молчание, тяжёлое, как надвигающийся шторм.

На лице Бернара не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнул холодный свет понимания.

Он не задавал больше вопросов.

— Вы слышали, что Раймон-Роже воспитывался среди катаров? — вдруг спросил Бернар.

— Да, но это только слухи.

— Это не слухи. Он рос в землях, где катары были повсюду, и учился у тех, кто отвергал власть Рима. Катары не воспитывают детей в страхе перед грехом, как это делает Церковь. Они учат думать и сомневаться. И это делает их опасными.

Ги молча кивнул.

— Много лет назад, когда Раймон-Роже был ещё ребёнком, рядом с ним был человек, которого он называл своим вторым отцом.

— Кто он был?

— Совершенный.

Ги резко поднял голову. Совершенные — высшие служители катаров, отрёкшиеся от мирской жизни, богатства и даже мясной пищи. Их вера была крепче стали, и даже воины признавали в них равных по силе духа.

— Этот человек был с ним в детстве. Позже, когда Раймон-Роже стал виконтом, он не забыл о нём.

Бернар сделал паузу.

— Пять лет назад мы навестили его в одном из убежищ катаров. Он был уже стар, слаб, знал, что дни его сочтены. Перед смертью он попросил виконта позаботиться о двух девочках — его племянницах. Их родители погибли, и у них не осталось никого. Раймон-Роже дал слово, но сам не мог взять их к себе, а потому поручил мне. Их осталось двое — старшая, Аликс, которой тогда было тринадцать, и младшая, четырёх лет.

В голове у Ги промелькнула догадка.

— Вы забрали их?

— Раймон-Роже отправил меня выполнить просьбу умирающего. Я приехал за ними.

Ги молчал, осмысливая услышанное.

— Я уже не был молод. Дважды вдовец. У меня взрослый сын, который служит Раймону VI, и дочь, которая подарила мне двоих внуков. Я не искал брака. Но Аликс и её младшая сестра остались одни. Сироты, без защиты, без семьи. Только слово Раймона-Роже, данное у смертного ложа их дяди.

Он перевёл взгляд на Ги — спокойный, твёрдый, без малейшего сожаления.

— Я поклялся, что позабочусь о них. Попросил у Раймона-Роже руки Аликс — он тогда был их опекуном и пообещал, что защищу и её, и её сестру. Он согласился.

Ги опустил взгляд в чашу. Слова сорвались прежде, чем он успел их удержать:

— Вы любите её?