Глава 5

Август 1208 года, город-крепость Каркас, Лангедок

Бернар ответил не сразу.

— Разве можно её не любить?

Он выдохнул, откинувшись на спинку стула, и в его голосе было нечто большее, чем простое уважение.

— Она умна, добра, красива, воспитана, трудолюбива. За эти пять лет она научилась управлять не только домом, но и крепостью.

Бернар поднял кубок, покачав его в руке, наблюдая, как алое вино медленно скользит по стенкам.

— Дама Каркаса. Так её теперь называют — и не только слуги, но и воины.

Он на миг задержал взгляд на Ги.

— И она заслужила это звание.

Ги уловил в этих словах не только уважение и гордость, но и нечто более личное — мягкость, заботу, почти нежность.

Бернар не произнёс слово «любовь», но Ги понял — оно звучало в каждом его жесте, в каждом взгляде, когда он говорил о жене.

Ги медленно отпил вина, пряча лицо за краем кубка. Слова Бернара многое прояснили — и что-то болезненно кольнуло внутри. Пора было хотя бы самому себе признаться: да, он ревнует.

— А дети?

Бернар усмехнулся, но в его улыбке не было насмешки — скорее ирония человека, знающего цену жизни.

— Сын и дочь у меня уже есть. Я не собираюсь навязываться молодой девушке.

Ги почувствовал что-то сродни облегчению.

Во Франции мало кто вообще задумывался о чувствах женщины в браке. Для многих знатных мужей жена была всего лишь частью сделки — связующим звеном между владениями, средством укрепления власти.

Некоторые относились к ним хуже, чем к лошадям в своём конюшенном дворе. Гийом де Шалон безнаказанно избивал свою жену, а Гуго Лузиньян обращался с супругой как с пленницей, не давая ей даже покинуть замок без разрешения.

Но Бернар не был таким человеком. Он не говорил всего, но его слова звучали искренне. И пусть он не любил жену со всей страстью, как мог бы любить мужчина, желающий женщину, но он уважал её. А для девушки, выданной замуж без права выбора, это было редкостью.

Разговор постепенно вернулся к делам — они обсуждали Симона де Монфора, влияние папы, возможные союзы среди лордов. Ги отметил, с каким вниманием Бернар выслушивает его — без подозрений, без высокомерия, словно речь идёт не о чужаке, а о союзнике. Это удивляло. Ведь он был крестоносцем, северянином, человеком Монфора — того, кто вскоре мог принести войну в эти земли.

Бернар не стремился запугать его, не поучал и не взывал к чести. Он просто говорил с ним — спокойно, по-мужски, как с человеком, чьё мнение имеет вес. Ги и сам не сразу понял, насколько важно для него было это простое уважение.

Давно перевалило за полдень. Когда слуга убирал со стола, Бернар поднялся:

— Ваша комната готова. Сегодня вечером будет пир в вашу честь. Завтра мы продолжим этот разговор. А сегодня — отдыхайте.

Ги встал, поклонился и последовал за слугой. Ему предстояло осмыслить всё, что он узнал. Бернар не был врагом. Но мог ли он быть союзником?

Ги не знал ответа.

Если бы Бернар оказался еретиком, рвущимся в бой за катаров, фанатиком, возомнившим себя спасителем Лангедока, или трусом, готовым сдать крепость при первом ударе тарана — всё было бы проще. Его можно было бы ненавидеть или хотя бы презирать.

Но он был разумным, сдержанным человеком — опытным воином и наместником, который видел приближение войны, но всё же пытался удержать её на пороге ради тех, кого обязан был защитить: своей семьи и своего народа.

Ги мог бы попытаться склонить его на свою сторону, но какую сторону он мог предложить?

Как он мог заставить его предать виконтов, которым тот служил, если сам не был готов предать своего кузена, Церковь и короля — своего сюзерена?

Как он мог просить Бернара сделать выбор в пользу врага, если сам ещё не знал, чью сторону выбрать?

Разве он, Ги, и в самом деле мог ему помочь?

Что, если ему удастся найти способ избежать бойни — нащупать ту тонкую грань, на которой Каркас можно удержать между войной и капитуляцией?

Какой бы ни была его клятва перед кузеном, как бы ни был тяжёл долг перед французской короной — он не мог забыть о главном.

Что всё это будет значить для Аликс?

Если падёт Каркас, она погибнет, как и Бернар.

Ги не тешил себя иллюзиями. Если крепость падёт, никто не станет искать пощады для четы наместников.

Несмотря на происхождение, ни Аликс, ни её муж не обладали ни землями, ни влиянием, чтобы стать ценными заложниками. Они не представляют интереса для сильных мира сего. И потому они станут жертвами.

Бернара, как рыцаря, просто убьют.

А Аликс…

Он не позволил себе додумать. Он слишком хорошо знал, что ждёт женщин после штурма.

И как он сможет дальше жить, зная, что допустил это? Что не сделал ничего, чтобы это предотвратить?

Один из слуг появился в дверном проёме, слегка склонил голову и сказал:

— Милорд, вам приготовлена ванна. Служанка проведёт вас.

Ги удивился, но не подал виду. Отдельная купальня — это было знаком высокого уважения. В большинстве замков аристократы делили купальни с другими гостями или, как минимум, пользовались общей бадьёй, наполненной водой в одной из комнат. Но здесь ему предлагали нечто большее — уединение, которого удостаивались лишь самые важные гости.

Он кивнул:

— Проводи меня.

Ги следовал за служанкой по каменному коридору замка, освещённого факелами. Пламя дрожало, отбрасывая на стены тени, которые извивались, словно живые. Воздух был наполнен слабым запахом древесного дыма, пропитавшего замковые стены за многие годы.

Служанка — молодая женщина, волосы её были заплетены в аккуратную косу, — шла впереди, не произнося ни слова. Её движения были уверенными, без лишней суеты: она знала свою работу и выполняла её, как подобает слугам в доме знатного лорда — с уважением, но без раболепия.

— Милорд, сюда, — наконец сказала она, отворяя тяжёлую дубовую дверь.

За порогом открылась просторная комната, удивительно тёплая для замка. В центре стояла каменная купель, полированная до блеска. Вода в ней ещё подрагивала от недавно налитой горячей жидкости, наполняя воздух паром с терпким ароматом розмарина и мяты.

Рядом, на резной скамье, лежали чистая льняная рубашка, мягкие полотенца и глиняные сосуды с маслом и отварами трав. У стены на огне стоял медный котёл, из которого шёл пар — слуги держали воду горячей.

Служанка повернулась к нему.

— Разрешите помочь вам раздеться, милорд.

Она говорила без тени смущения. Для неё это была обычная часть работы, ничего более.

Ги кивнул, хотя и не привык к такому вниманию и вполне мог бы обойтись без помощи. Но усталость и боль в плече взяли своё.

Служанка ловко расстегнула застёжки его дорожного плаща, аккуратно сняла пояс с ножнами, отложив меч в сторону. Затем потянулась к застёжкам рубахи, и в этот момент она заметила кровь.

Ткань на его плече задубела от крови и местами присохла к коже.

Она замерла.

— Ваша рана снова открылась, милорд.

Ги лишь слегка качнул головой.

— Ничего страшного. Это пустяк.

Служанка не была столь уверена. Осторожно расстёгивая рубаху, она наклонилась чуть ближе, вглядываясь в повреждённую кожу. Рана отекла и кровила, но следов нагноения не было.

— Я позову лекаря, милорд, — тихо сказала она.

— Это не обязательно, — ответил он.

— Хозяин распорядился позаботиться о вашем здоровье. Лекарь осмотрит вас. Я сейчас.

С этими словами она быстро удалилась, прикрыв за собой дверь.

Ги развязал шнуровку и сбросил с себя брэ, широкие полотняные штаны, доходившие до колен. Вода манила. Он шагнул в купель, медленно погружаясь, чувствовуя, как тепло окутывает уставшие мышцы, снимая напряжение, накопившееся за недели пути и сражений и тревожных раздумий.

Его рана на плече слегка саднила — кожа вокруг покраснела, сочилась кровь. Возможно, служанка была права, стоило вновь наложить повязку.

Он медленно откинулся назад, положив голову на край купели, закрывая глаза.

Тишина.

На мгновение он забыл о Бернаре. О своём кузене Симоне. О своём месте в этом мире.

Но забыл ли он об Аликс? Он выдохнул. Вода мягко коснулась его губ. Нет. Забыть её он не мог. Он вспоминал взгляд зелёных глаз, её улыбку.

Он не знал, как долго пролежал в тишине. Вода остыла, пора было выходить.

Тихо вздохнув, он поднялся, шагнув на каменный пол, смягчённый плетёной циновкой, и потянулся за полотнищем, оставленным на скамье.

Как раз в этот момент дверь распахнулась.

Ги замер.

На пороге стояла Аликс.

На руке у неё висела плетёная корзинка, наполненная небольшими глиняными баночками и льняными повязками.

На мгновение её глаза расширились — удивление, неловкость. Веки дрогнули, но она не отвела взгляд.

Ги схватил полотенце, в одно движение накинув его на бёдра. Он был застигнут врасплох и едва не выругался.

— Мадам? — его голос был низким, срывающимся от неожиданности.

Аликс моргнула, словно только сейчас осознав, что произошло. Она быстро отвела взгляд, будто разом вспомнив о приличиях.

— Лекаря нет в замке, — наконец сказала она, но голос её прозвучал чуть тише обычного. — Я сама осмотрю и перевяжу вашу рану.

Сделав глубокий вдох, она шагнула вперёд и, не поднимая глаз, закрыла за собой дверь.

Ги стоял возле скамьи, крепко сжимая ткань на бёдрах, стараясь скрыть своё возбуждение. В комнате ещё висел тёплый пар, но воздух казался тяжёлым — и вовсе не из-за влаги.

Аликс сделала несколько шагов вперёд, ставя корзинку на скамью возле него. Она двигалась так, как подобает знатной даме — плавно, не суетясь, сохраняя достоинство. Только подрагивающие пальцы, нервно сжимающие край корзины, выдавали её внутреннее состояние.

Ги молчал.

— Почему вы сразу не сказали слугам, что рана вновь открылась? — спросила она спокойно, но в её голосе чувствовалась едва уловимая укоризна.

— Я привык к боли.

Аликс на секунду подняла взгляд, а затем сосредоточилась на лечении, доставая из корзины небольшую глиняную баночку.

— Это дурная привычка, милорд. Раны, которыми пренебрегают, плохо заживают.

Она развернулась к нему, сжимая в руках кусок чистого полотна.

Ги стоял перед ней, полуобнажённый, освещённый мягким светом свечей. Вода ещё стекала по его коже, капли скатываясь вдоль рельефных мышц. Бронзовый оттенок его тела говорил о годах, проведённых под солнцем и на полях сражений.

Она знала, что должна просто перевязать рану, ничего более.

Но когда её взгляд невольно скользнул ниже ключицы, по широкой груди, по влажной коже, покрытой тонкими, едва заметными рубцами, дыхание на миг сбилось.

Ги почувствовал это.

Он видел, как её взгляд задержался на его торсе. Как она сглотнула, прежде чем вновь поднять глаза к его лицу.

Аликс быстро отвернулась, будто осознав свою оплошность, и поспешно заговорила:

— Я промою рану вином. Это может немного жечь.

Ги коротко кивнул.

Боль — это хорошо. Он цеплялся за неё, как за спасение, надеясь, что жгучий укус вина вытеснит жар, пульсирующий внизу живота, заставит тело подчиниться разуму и и погасит в нём вспыхнувшее вожделение.

Она опустила полотнище в глиняную чашу с подогретым настоем, а затем осторожно коснулась его плеча.

Тёплая влага, пропитанная вином и полынью, разлилась по коже, и в этот миг Ги почувствовал не только жжение, но и её прикосновение.

Пальцы Аликс двигались уверенно, но осторожно. Они были мягкими, чуть проохладными, в отличие от настоя.

Она склонилась ближе, стараясь не касаться его, но её дыхание обожгло его кожу.

Ги стиснул зубы.

Он был воином, он привык переносить боль, усталость и раны. Но он не был готов к такому испытанию его выдержки. Он ощущал её, чувствовал аромат, тонкий, чуть сладковатый — запах розовой воды и сушёной лаванды.

Он знал, что должен смотреть в сторону, но его взгляд невольно задержался на её лице — на изящных чертах, чуть прикушенной губе, длинных ресницах, опущенных вниз, пока она сосредоточенно промывала рану.

Его дыхание стало глубже. Она была слишком близко.

И она тоже это поняла. Аликс вдруг замерла, словно почувствовав, что что-то изменилось. Она медленно подняла глаза, и в этот миг Ги почувствовал, что больше не контролирует ситуацию. В её зелёных глазах мелькнуло что-то новое, неведомое. Волнение? Любопытство? Или… интерес? Это длилось лишь мгновение, но Ги почувствовал, как в груди сжалось, а в паху прострелило острое томление.

Ему нужно было сказать что-то, остановить это, но слова не шли.

Он просто смотрел на неё.

Как и она — на него.

И тогда Аликс вдруг торопливо отвернулась, быстро взяла повязку и, будто поспешно возвращая себе контроль, начала перевязывать рану.

Он был на пределе. Отвернулся, с ужасом осознавая, что может опозориться перед ней прямо здесь, в купальне, не сумев обуздать свою плоть… не сумев удержать себя от позорного, предательского облегчения. Это было недопустимо. Он должен был взять себя в руки. Отвлечься. Вытеснить жар ужасом, болью — чем-то, что ломает всякое желание.

И он вспоминал…

…Как по колено в грязи шагал по полю, усеянному мёртвыми. Тела гнили под солнцем, раздувались, трупные мухи роились у глазниц. Крики раненых, запах крови, рвоты и смерти — всё это не отпускало его даже спустя годы…

…Как после осады он видел, как солдаты развлекались, а потом выбрасывали тела женщин в ров. Их глаза были открыты, стеклянные, рты застыли в безмолвном крике. Тогда он не смог ничего сделать. Он просто смотрел…

И мысль о том, что именно такая участь ждёт женщин крепости Каркас… ждёт её… остудила его сильнее ледяного душа.

Ги выдохнул.

Когда перевязка была закончена, Аликс убрала в корзину оставшиеся полосы ткани, смоченные в вине и настоях трав, а затем наконец снова посмотрела на него.

Но теперь её лицо вновь было безупречно спокойным.

— Постарайтесь не тревожить рану, милорд, — сказала она ровным голосом, отступая на шаг.

Ги видел, что она пытается сохранить достоинство, что хочет показать — ничего не было.

Лёгкий кивок, она взяла корзину и вышла.

Дверь закрылась.

Ги провёл рукой по лицу, стирая капли пота со лба.

Внутри него всё ещё бушевал пожар.

Ему предстояло выдержать не только войну, но и самого себя, свои чувства, которые останутся без ответа.

Он сжал полотенце на бёдрах, заставляя себя глубоко вдохнуть. В воздухе всё ещё витал терпкий аромат розмарина, но теперь к нему примешался другой.

Теперь он пах ею. Лёгкий оттенок лаванды смешивался с теплом её кожи, и этот запах цеплялся за сознание, не желая исчезать.

Он поднял руку, провел пальцами по перевязанному плечу — повязка была наложена ровно, крепко, но его кожа все еще помнила ее прикосновения.

Аликс. Замужняя дама. Хозяйка Каркаса. Жена его… нет, не друга, но человека, которого он уважал.

Во имя всех святых, что он творит?

Ги резко выдохнул, сел и ударил кулаками по скамейке.

Глупец.

Все это было неправильно.

Его тело чуть не предало его, и он не мог себя контролировать. А её реакция…

Он вспомнил, как она смотрела на него, как её дыхание стало глубже, как её пальцы коснулись его плеча — лёгкие и нежные.

Нет. Нельзя об этом думать. И вообще, ему просто показалось. Это была игра теней, случайный взгляд, неверно истолкованное движение.

Он выдаёт желаемое за действительное. Он просто устал, измотан дорогой, турниром и раной.

Вот и всё.

Ничего более.

Ги покачал головой, пытаясь стряхнуть воспоминания, потянулся за чистой рубашкой и натянул её через голову, но даже прохладная ткань не могла стереть её прикосновения.

Он должен был взять себя в руки.

Вечером — пир и он увидит ее снова.

Он не должен ни жестом, ни взглядом выдать себя.

Он не может оскорбить её своим желанием.