Глава 6

Август 1208 года, город-крепость Каркас, Лангедок

За массивными дверями, украшенными резьбой и железными накладками, в самой защищённой части замка располагались женские покои, куда мужчины не имели права входить без приглашения. Воздух был наполнен ароматами сушёной лаванды, розовой воды и пряных трав, которые смешивались с запахом тёплого пчелиного воска от свечей.

В комнате Аликс де Транкавель было тихо, если не считать приглушённых звуков, доносящихся сквозь открытые ставни: звон мечей с ристалища, где оруженосцы тренировались под присмотром старших рыцарей, голос трубадура, поющего балладу о любви и доблести, и шум прибытия новых гостей, чей гулкий топот звучал во внутреннем дворе замка.

Льняные занавеси мягко колыхались у оконного проёма, рассеивая солнечный свет. Стены здесь были обиты дубовыми панелями и украшены изящными гобеленами, смягчая суровый холод камня, а на полу лежал расшитый ковёр с тёмно-бордовыми узорами — подарок из Прованса. В углу покоев возвышалась кровать с балдахином, её мягкое ложе было покрыто мехами и шерстяными одеялами, сотканными лучшими мастерицами Тулузы. Рядом стоял высокий сундук, украшенный железными накладками в форме стилизованного тулузского креста, в котором хранились платья, тонкие льняные сорочки и накидки из шерсти.

Из покоев вела дверь на узкий балкон, где дул свежий ветер, приносящий запах дождя и дым от костров. Отсюда открывался вид на город и реку Ауд, сверкавшую на солнце, на узкие улочки, где торговцы выкрикивали цены, а ремесленники расхваливали свой товар. Если посмотреть чуть дальше, за крепостные стены, можно было различить турнирное поле, где рыцари в доспехах готовились к поединкам, а оруженосцы суетились вокруг лошадей.

Аликс прошла дальше, в женские покои где мир был иным. Здесь собирались не только жёны, дочери и сёстры знатных людей, но и жёны рыцарей, приближённые служанки, наставницы, иногда даже гостившие в замке путешественницы. Здесь женщины обсуждали вести из Тулузы и замков Окситании, делились новостями о браках и рождении детей, о ярмарках и модах, о травах и лекарственных настойках. В комнате для рукоделия вышивали и пряли, в личных покоях хозяйки говорили о расходах, заботах о слугах и припасах, о письмах, которые приходили в замок.

Но сегодня Аликс не участвовала в разговорах. Она не находила себе места. Всё в этот день казалось не таким: воздух был душным, солнце било в глаза, даже её любимое платье липло к коже, мешая дышать. Она плеснула в лицо холодной водой, но жар под кожей не утих.

Она злилась. На кого? На всех. На служанку, которая была не слишком расторопной. На кухарку, что пересолила похлёбку. Даже на маленькую Фиду, свою сестрёнку, которая всего лишь попросила помочь переплести косу.

— Ты уже не ребёнок! — резко бросила она.

Девочка испуганно замолчала, её бледно-зелёные глаза расширились. Аликс тут же пожалела о своих словах. Но вместо извинений в груди вспыхнуло ещё больше раздражения.

— Жилона! Иди, помоги ей. Мне нужно выйти.

Она развернулась и вышла из покоев быстрым шагом, прежде чем услышала ответ.

Её кровь будто кипела, разгоняя по телу жар, с которым невозможно было справиться. Каждое прикосновение раздражало, словно кожа стала слишком чувствительной. Тело казалось чужим, горячим, наполненным истомой, которую она не могла понять. Словно внутри неё закипал котёл эмоций, невидимый, но неумолимый, грозящий прорваться наружу, если она не найдёт способ успокоиться.

— Что со мной? — прошептала она, торопливо проходя в свою спальню.

Воздух здесь был чуть прохладнее, но не приносил облегчения. Она шагнула к узкому балкону, распахнув тяжёлые ставни. Ветер, пропитанный запахом нагретого камня и дыма от костров, ударил ей в лицо, но не остудил огонь в крови.

Внизу, на ристалище, рыцари тренировались в полуденном солнце.

Раздавались глухие удары мечей, тяжёлое дыхание мужчин, напряжённые голоса, команды. Она видела, как мускулы вздуваются под загорелой кожей, как блестят от пота обнажённые руки, как рыцари бросаются друг на друга с яростью, не уступая ни пяди земли.

Грубая сила, огонь в глазах, первобытная жажда победы.

Аликс резко отвернулась, едва дыша.

— Святая Мария…

Она не должна думать о таком. Она спустилась во внутренний сад, к каменной скамье под виноградной лозой. Здесь, среди зелени и запаха пряных трав, можно было попытаться успокоиться.

— Может, женские дни? — подумала она, закрывая лицо руками.

Но нет, это было две недели назад. Значит, не в этом дело.

— Глупая! — шепнула она самой себе. — Ты просто устала…

Но что-то в ней шевелилось, требовало, мешало дышать.

— Мадам?

Аликс подняла голову. Перед ней стояла Жилона, экономка замка, дальняя родственница Бернара. Пожилая, но ещё крепкая женщина, лет пятидесяти.

Она была бездетной вдовой. Её семья когда-то владела небольшим поместьем в окрестностях Каркаса, но отец проиграл всё в карты, а после его смерти, её мать и младшие сёстры остались без средств к существованию. Тогда родственники забрали её в услужение в дом виконтов, где она научилась управлять хозяйством, вести счёт расходам, заботиться о детях. Теперь, спустя годы, её слово имело вес в замке, и даже мужчины иногда прислушивались к её советам, когда дело касалось управления. Она видела многое, знала многое — и потому не задавала лишних вопросов, когда не нужно.

Когда Бернар привёз молодую жену, Жилона приняла её с распростёртыми объятиями, научив всему что знала. А ещё больше она полюбила маленькую Фиду, с которой возилась, словно с собственной дочерью.

Она присела рядом с Аликс и мягко спросила:

— Ты слишком неспокойна сегодня, дитя моё. Ты чем-то встревожена?

— Я сама не знаю… — Аликс закрыла глаза, глубоко вдохнув.

Жилона внимательно посмотрела на неё.

— Может быть, ты в тяжести?

Что она могла сказать? Что за пять лет брака они с Бернаром так и не закрепили союз? Что их брак — лишь договор, а ночи они проводят в разных покоях?

Она промолчала, опустив взгляд. Жилона проницательно улыбнулась, но ничего не сказала.

— Бывают у женщин такие вспышки, — сказала она, поглаживая её ладонь. — Когда всё внутри кипит, а душа не знает, чего хочет. Это не болезнь. Просто… кровь молодая.

Аликс вздрогнула.

— Ты слишком устала, девочка моя. Тебе нужно лечь спать пораньше. Я сама прослежу, чтобы к пиру всё было готово, и за Фидой посмотрю.

Аликс медленно кивнула.

Жилона поднялась, бережно подала ей руку.

— Пойдём, я помогу тебе переодеться.

Отослав личную служанку Аликс прочь, Жилона закрыла ставни, зажгла свечи, наполняя воздух спальни тонким запахом пчелиного воска и розмарина. Она открыла сундук, доставая тонкую льняную сорочку. Помогла Аликс снять верхнее платье, оставляя ту в нижней рубахе из мягкой ткани.

— Сядь, дитя, я расплету тебе волосы.

Она аккуратно вынула шпильки, и тёмные пряди рассыпались по плечам.

— Вот так, — пробормотала Жилона, медленно и ласково проводя гребнем по её волосам, так же, как делала пять лет назад, когда Аликс с сестрёнкой только приехали в замок.

— Спи спокойно, Аликс. Всё устроится.

Аликс прикрыла глаза.

Но даже когда голос экономки застих, а свечи начали тускло мерцать, её тело оставалось напряжённым. Жилона уже ушла, оставив её одну в тишине, которая так и не принесла покоя.

Её тело горело. Оно жаждало чего-то. Но чего? Она не знала ответа. Она лежала в своей постели, укутавшись в мягкое льняное покрывало, но сон не шёл. Она переворачивалась с боку на бок, отчаянно пытаясь не думать.

Но мысли всё равно возвращались к тому что случилось в купальне.

Как Ги резко напрягся, смущённо отвёл взгляд. На его скулах проступил лёгкий румянец. Его рука непроизвольно сжалась на полотне, которым он поспешно прикрылся.

Он боялся, что она сочтёт его возбуждение неуважением, что оскорбится. Но она не оскорбилась. Она не могла отвести взгляд.

Его тело было подтянутым, крепким телом воина, привыкшего к битвам. Она почувствовала, как её сердце пропустило удар, как пальцы судорожно сжали край корзины. В тот миг, когда она поняла, что пристально разглядывает его, ей стало неловко. Её лицо запылало, дыхание сбилось. Она быстро отвела взгляд, надеясь, что он не заметил её состояние.

Аликс не раз помогала раненым, когда лекарь отсутствовал.

Она видела мужчин в разной степени обнажённости — раненых, измученных, слабых. Это не вызывало в ней ни стыда, ни смущения. Даже о муже она раньше никогда не думала как о мужчине. Сейчас же подумав о том как муж выглядит без одежды, она почувствовала как что-то затрепетало в ней — непонятное, странное, пугающее и манящее одновременно.

Она вздохнула, переворачиваясь на спину, чувствуя пульсацию в крови, томление внизу живота. Плотнее натянув льняное покрывало на плечи, она зажмурила глаза, пытаясь заглушить в себе это новое, незнакомое чувство.

Но оно уже пустило корни.

Спустя час она всё ещё лежала в своей постели, глядя в тёмные балки потолка. Сон не шёл. Мысли крутились, она вспоминала как пять лет назад её жизнь изменилась. После смерти дяди они с Фидой никому не были нужны. Если бы не Бернар, ей пришлось бы выйти за того, кто бы взял её замуж за долги. А Фиду, возможно, отдали бы в монастырь. А может, ещё хуже — они бы обе оказались в нищете, или на милости дальних родственников, которые не хотели кормить чужих сирот.

Но Бернар спас их. Он привёз её в Каркас, и не просто как приживалку, не как дальнюю родственницу, а как свою законную жену. Он дал ей не только кров и защиту, но и положение в обществе, статус Дамы Каркаса. Но главное, он научил её всему: ведению хозяйства, управлению замком. Распределение зерна, обеспечение конюшен сеном, контроль за кузнецами и ткачами, разрешение споров между крестьянами, приём посланников — всё это легло на её плечи.

— Ты должна не просто раздавать приказы, но и знать, как их выполнить, — говорил Бернар. — Иначе тебя не будут уважать.

И он был прав. Она видела его подход. Видела, как его слушали воины, как ему верили ремесленники и крестьяне. Он не был деспотом. Он давал людям шанс, но не был слеп к обману.

— Доверяй, но проверяй, Аликс, — говорил он ей.

Она вспомнила случай, когда камергер обвинил одного из слуг в воровстве.

— Он клянётся, что не брал.

— Клянётся? Поклястся может любой. Найди тех, кто подтвердит. Если не найдёшь подтверждения — значит, либо он невиновен, либо вор куда хитрее, чем кажется.

Она училась у своего мужа. И пришла к нему, когда впервые пришлось наказать слугу. Один из поваров разбавлял молоко водой, продавая излишки. Она должна была отдать приказ его выпороть. Таков был закон. И она это сделала.

Она видела, как его били плетью, слышала его крики, и изо всех сил сдерживала слёзы жалости. Лишь позже, в своих покоях, она рыдала, не в силах сдержать эмоции. Бернар пришёл к ней тогда, сел рядом, обнял и гладил её по спине пока она не выплакала все слёзы, а потом спокойно сказал:

— Ты сделала то, что должна была. Если бы простила, то этим дала бы негласное разрешение воровать. Если бы проявила слабость во время порки, то твоею слабостью стали бы пользоваться чтобы смягчить или избежать наказания. Ты всё сделала правильно. Я горжусь тобой, Аликс!

С тех пор она старалась никогда не показывать сильных эмоций на людях, позволяя их себе только наедине с мужем.

— Ты моя жена, Аликс. Нет ничего, что мы не могли бы решить вместе — всегда приходи ко мне.

И она приходила. Бернар всегда помогал: делом, советом, а иногда и просто утешал.

Но однажды у них состоялся непростой разговор.

Бернар сидел напротив неё, его взгляд был внимательным, но не холодным. Он знал, что такие разговоры непросты, но молчание означало дать место для догадок и обид.

— Ты должна узнать это от меня, — сказал он мягко. — Не от сплетников, не из чужих уст, не от тех, кто может извратить правду и заставить тебя усомниться в себе или во мне и моей преданности.

Аликс невольно напряглась. Бернар заметил это. Он вздохнул и, как всегда, не стал ходить вокруг да около.

— Я хожу к одной вдове.

Она замерла. Не будучи наивной, она знала, что у женатых мужчин бывают любовницы. Но всё равно сердце болезненно сжалось от боли.

Бернар продолжил ровно и спокойно:

— Человек не создан, чтобы идти против своей природы, Аликс. Как Господь сотворил день и ночь, холод и тепло, так создал Он мужчину и женщину. И дал им не только разум, но и тело. Когда человек долго не ест, он слабеет. Когда долго не пьёт — умирает от жажды. Когда слишком долго лишает себя близости — его тело страдает, как страдало бы от голода. Это не значит, что он слаб. Это значит, что он живой.

Он выдержал паузу.

— Я не оправдываюсь. Я не прошу у тебя позволения. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не скрываю этого, потому что не хочу, чтобы ты чувствовала себя обманутой.

Она сжала губы, но не отвела взгляд.

— Почему ты не спросишь с меня супружеский долг?— спросила она наконец.

— Ты моя жена. Я уважаю тебя и знаю, что ты не готова. Ты никогда не была для меня чужой, но я не хочу, чтобы ты делала что-то по долгу, а не по желанию. Если бы я потребовал, ты бы подчинилась. Но это не то, чего я хочу.

Аликс кивнула.

— И всё же человек остаётся человеком. Я не стану врать тебе, будто тело не требует своего. Но знай, что я не из тех, кто идёт туда, где ждёт только грех и болезнь. Я не принуждаю жену, но и не ищу утешения в постелях служанок и продажных женщин.

Она глубоко вдохнула.

— Потому что уважаешь меня?

Он посмотрел ей в глаза.

— Да.

Она больше не спрашивала. Она просто поняла и приняла эту правду жизни.

И она была ему благодарна за честность, но тогда ещё не была готова сказать что-то в ответ.

Однако сегодня всё изменилось

Она вспоминала тот разговор и понимала… что больше не хочет, чтобы всё оставалось, как прежде. Она не хочет быть лишь спутницей, союзницей и хозяйкой замка. Теперь она хочет от своего брака большего. Ей недостаточно только уважения. Она хочет быть его настоящей женой.

Но захочет ли он? Вдруг он влюблён в ту вдову? Вдруг он не захочет её, Аликс, свою жену?

Аликс плотно сжала губы, прикрыла глаза, но внутри всё горело. Она должна была задать ему вопрос. Но была ли готова услышать его ответ?

Аликс не могла больше бороться сама с собой. Она не могла уснуть, не могла думать ясно, не могла справиться с этими новыми, необъяснимыми ощущениями и навязчивыми желаниями и мыслями. А что она обычно делает, когда не знает ответ или не понимает саму себя? К кому она идёт за помощью и советом? Правильно, к Бернару. Она вспомнила как он говорил: «Ты моя жена. Нет ничего, что мы не могли бы решить вместе.»

Она скинула с себя покрывало и осторожно встала. Пол под ногами был прохладным, и в полутьме свечей она накинула на плечи шерстяной платок.

У них с Бернаром были смежные комнаты. Их соединяла небольшая дверь, спрятанная за тяжёлыми портьерами. Её редко использовали. За пять лет брака Аликс открывала её всего несколько раз — и всегда по делу.

Она толкнула дверь.

В его покоях было тепло. В камине потрескивали угли, бросая мягкий свет на массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Бернар стоял у высокого сундука, переодеваясь перед пиром.

Он был без камзола, только в длинной рубашке, и как раз затягивал пояс на тёмной тунике, когда услышал, как дверь открылась.

Он поднял голову, когда дверь со стороны женских покоев мягко скрипнула и резко обернулся.

— Аликс? Что-то случилось?

Она застыла в дверном проёме, едва дыша.

Её ночная сорочка — лёгкая, тонкая, мягко повторяла изгибы её тела. Длинные волосы рассыпаны по плечам.

Бернар замер.

Он никогда не видел её такой.

Аликс шагнула ближе.

Она хотела сказать это уверенно, но слова застревали в горле. Она почувствовала, как её сердце бешено колотится, но всё-таки нашла в себе силы произнести тихо:

— Я хочу, чтобы ты перестал ходить к ней.