56

- Сегодня чувствую себя, как пятнадцатилетний юнец, - сказал Ален, когда утром мы встретились в кухне. – Готов проскакать пятьдесят миль – и даже без коня!

Он был уже в верхней одежде и натягивал перчатки.

Я собиралась жарить гренки к завтраку и взбивала яйца.

- Это благодарность? – спросила я, глядя на него через плечо.

- Да, это она, - ответил Ален, и его обычно суровое лицо смягчилось. – Когда я вижу тебя утром в кухне, в этом фартуке… - он замолчал, продолжая смотреть на меня.

- Чем он вам не нравится? – я отложила вилку и взяла нож, чтобы нарезать хлеб.

- Все нравится, - сказал он глухо. – Мне пора. Я на день уеду в Ренн. Ты хочешь...

Масло шипело на сковородке, и я не расслышала вопроса.

- Что вы сказали, милорд?

Он оказался за моей спиной быстро и бесшумно, я наступила ему на ногу, когда сделала полшага назад.

- Ой! – я тут же отшатнулась и потеряла равновесие.

Рука графа обхватила меня вокруг пояса, не давая упасть. Его горячие губы коснулись моего виска, отчего я вздрогнула и выронила нож.

- Ты хочешь что-нибудь, Бланш? – спросил граф. – Вчерашняя ночь стоит подарка. Проси все, что пожелаешь.

- В самом деле – всё? – спросила я.

- Да, - в его голосе мне почудилась настороженность.

- Купите темной патоки, - попросила я. – Хочу испечь сладкий пирог.

Он хмыкнул, но не отпустил меня, а только прижал крепче:

- Куплю патоки, но это не подарок. Чего ты хочешь для себя?

- Для себя, милорд?

Масло уже горело, а мы стояли рядом, и губы графа почти касались моей щеки, повергая меня в такое смятение, что путались мысли.

- Ты единственная осталась без новогоднего подарка. Я тебе должен. Чего там хотят женщины? Новое платье, ожерелье или серьги… Проси, я куплю всё, что пожелаешь.

Я словно наяву услышала голос матушки: «Если он будет делать тебе подарки… а про графа говорят, что он щедр, когда хочет наградить за преданную службу… то не становись на дыбы. Принимай все, что он захочет дать, и проси большего. Это не постыдно, Бланш. Женщина имеет право требовать, потому что теряет больше». Должна ли я воспользоваться моментом и попросить что-то ценное? Может и правда – изумрудное ожерелье?

- Это так важно для вас? – спросила я. – Подарки за оказанные услуги?

- Да, - ответил он резко и вдруг отпустил меня.

Первым делом я бросилась выливать горящее масло, а потом обернулась к графу, терпеливо ждавшему ответа.

- Итак, вы выполните любую мою просьбу?

- В разумных пределах, - тут же уточнил он.

- Уже торгуетесь, - пожурила я его. – Что ж, разумные пределы принимаются. Я прошу, чтобы вы разрешили мне поездку в Анже. Я возьму экипаж, поеду в торговый квартал и сделаю несколько покупок. Которые вы, разумеется, оплатите.

Лицо его стало непроницаемой маской, и он бросил, собираясь уходить:

- Купи все, что посчитаешь нужным. Я заплачу.

- Но это еще не все, - сказала я ему вслед.

Граф медленно обернулся:

- Не все?

- Я прошу разрешения взять с собой Гюнебрет. Мне бы хотелось проехаться по торговым лавкам вместе с ней. У вашей дочери нет ни единого приличного платья, не говоря о накидках, туфлях и нижнем белье. А ведь она уже выросла. Еще год-второй, и вы будете подыскивать ей мужа. Вам не стыдно, что невеста ходит, как замарашка?

- Ты хочешь сделать покупки для Вамбри? – спросил он, словно отказываясь верить моим словам.

- Для Гюнебрет, - поправила я его. – Привыкайте называть свою дочь ее настоящим именем, а прозвища оставьте… для шоколадниц.

- Но ведь она…

- Я не держу на нее зла, потому что прекрасно понимаю ее чувства. Покажите мне хоть одну падчерицу, которая любит мачеху? А вам тем более грешно сердиться на родную дочь.

Граф вышел из кухни столь стремительно, что это, скорее, походило на бегство. Я так и не поняла его решения насчет дочери, но после завтрака ко мне подошел конюх и сообщил, что все готово к поездке в Анже, и что в сопровождение нам граф отрядил двух слуг. Мне очень хотелось узнать, кого должны были охранять слуги – нас от отчаянных людей или меня от Гюнебрет. Но так или иначе, я взбежала по лестнице, как на крыльях, и постучала в комнату Гюнебрет. Никто мне не ответил, но я взялась за ручку и обнаружила, что двери не заперты.

- Можно войти? – спросила я.

Снова тишина, и я испугалась: а вдруг Гюнебрет совершила какое-нибудь безумие после вчерашнего?

Комната была пуста, и я на мгновение похолодела, вообразив самое страшное, но со стороны кровати послышался шорох, и я увидела дочь графа, сидевшую в уголке постели.

- Зачем пришла? – спросила она, поняв, что обнаружена.

- У меня для тебя новости, - я села на краешек постели.

Гюнебрет демонстративно отвернулась.

- Твой отец разрешил взять карету и отправиться за покупками. В расходах он тебя не ограничивает, поэтому давай оденемся и напокупаем тебе модных нарядов, чтобы ты была самой красивой на новогоднем балу.

- На новогоднем балу? – спросила она, скорчив рожицу. – Каком-таком балу?!

- Видишь ли, я хочу устроить прием для всех знатных людей Ренна…

- Совсем совесть потеряла! – Гюнебрет соскочила с кровати. – По какому праву ты здесь распоряжаешься?!

- Неужели ты против праздника?

- Конечно, против! – закричала она, топнув в сердцах. – Не желаю, чтобы они приезжали сюда – эти злыдни! И ты убирайся вслед за ними! Ненавижу вас всех! – и она вдруг расплакалась, а потом, застыдившись своих слез, села на кушетку перед зеркалом, закрыв лицо руками.

Я вдруг поняла, как нелепо она смотрелась в нежной спальне, которую я устроила для нее. Тролльчонок в постели принцессы – какое смешное и жалкое зрелище. И конечно же, сама девушка это прекрасно осознавала.

- Гюнебрет, милая, - я встала за ней и дотронулась до ее плеча, желая утешить, но она скинула мою руку, и я предусмотрительно отступила. – Почему ты всех ненавидишь? И меня… Я ведь ничего тебе не сделала…

- Сделала! – закричала она еще громче, теперь глядя на меня в зеркало. – Ты отобрала у меня отца! Он никогда так ни к кому не относился! Все время спрашивает о тебе! Где Бланш? Как вы поладили? Что сказала Бланш по этому поводу? А по тому? Меня тошнит от одного твоего вида! Ты считаешь, если красивая, то можешь воровать чужих отцов?! И сейчас ты хочешь устроить прием? Чтобы выставить меня перед всеми посмешищем? Отец меня прячет, а ты решила поразвлечься?!

- Все не так… - попыталась переубедить ее я, хотя от ее слов сладко дрогнуло сердце. Неужели и правда?..

Но с собственными переживаниями пришлось повременить, потому что Вамбри снова залилась слезами и выпалила:

- Ненавижу тебя!

Поколебавшись, я коснулась ладонью ее макушки. Гюнебрет свирепо дернулась, но когда я погладила ее по голове снова, уже не стала противиться.

- Ты несправедлива к отцу, - сказала я мягко.- Он все равно любит тебя больше всех. Неважно, кто рядом с ним, жены приходят и… уходят. А ты все равно останешься его дочерью. Навсегда…

Она заплакала еще горше, но огрызаться не стала. Я осмелела и обняла ее, прижавшись к черной лохматой макушке щекой.

- Успокаивайся, умывайся, и мы поедем за нарядами. Ты смуглая, тебе очень пойдет яркий розовый цвет. В розовом будешь выглядеть, как цветок.

- Не буду! – она вырвалась из моих объятий и пнула скамеечку для ног, да так, что скамеечка ударилась о стену.

Швыряться мебелью у Конморов, похоже, было семейной чертой. Я подумала, что будет, если она швырнет эту скамеечку мне в голову.

- Не буду, как цветок! – вопила Гюнебрет, размазывая слезы по бледному лицу. Нос ее покраснел и распух, и сама она напоминала взъерошенного птенца – еще не оперившегося, но уже выброшенного из гнезда в полет. – Что толку наряжаться?! Я некрасивая! Об этом все говорят! Даже на охоте, когда я бью больше всех дичи, королевой выбирают какую-нибудь красотку, вроде тебя!.. И танцевать я не умею!..

- Танцевать! – всплеснула руками. – Да я обучу тебя этому в два счета! Ты научишься очень быстро, поверь мне. Я ведь видела, как ты убегала, когда забросала меня снежками у пруда. Не всякая красотка может двигаться с такой грацией! Научишься танцевать, и на балу затмишь всех.

Она замолчала, глядя на меня недоверчиво, приоткрыв рот. Я протянула ей руку, и Гюнебрет, поколебавшись немного, приняла ее.

- Садись, расчешу тебе волосы, - я усадила ее перед зеркалом и взяла гребень. – Знаешь, - начала я, расчесывая черные жесткие пряди, я тоже очень долго считала себя дурнушкой…

- Ты?! – фыркнула Гюнебрет.

- Просто мои старшие сестры очень красивы. Они высокие, белокурые, у Констанцы синие глаза, а у Анны прелестные ямочки на щеках. Представляешь меня рядом с ними? Маленькую, черную. Матушка долго убеждала меня, что каждый человек красив по-своему, но я ей не верила. Потому что о моей красоте говорила только она.

- Ты красивая, - буркнула дочь графа.

- Нет, не красивая – милая, - возразила я. – Но разве это плохо? Ты тоже милая. Надо только показать людям твою миловидность, а не прятать ее.

Гонебрет с сомнением посмотрела на себя в зеркало, словно примеривая мои слова к себе и раздумывая – говорю ли я правду. Но спорить она не стала, и когда моя падчерица была причесана и умыта, мы отыскали более-менее приличную одежду, в которой можно было появиться в городе. Все это время я болтала, убеждая девушку, что некрасивых людей не бывает:

- Взять хотя бы твоего отца. Он похож на тролля, не правда ли? Но разве ты думаешь об этом, когда смотришь на него? Нет, вовсе нет. Он благороден, учтив, он статен и силен, и у него очень красивые глаза. Смотришь в них – и улетаешь в другой мир. У тебя его глаза, Гюнебрет. Такие же пронзительные, прозрачные. Однажды мужчина посмотрит в них – и улетит в мир твоей души, в мир твоего сердца.

Ах, как билось мое собственное сердце, когда я произносила эти слова…