Глава 5

Какие выводы я сделала из ситуации.

Гамбиту очень нужна фамилия Новицки, иначе зачем все эти старания.

Он прощупывал меня, пытался выбить из колеи, намекая что я могу оказаться незаконнорожденной дочерью Карла Вилье, и вдобавок уже начал распоряжаться в моем доме, как в собственном.

Иначе, зачем весь этот фарс с приемом и деньгами, так играючи, брошенными на стол.

Самоуверенность в безнаказанности — да и только!

— Ты должна отменить ужин! — Вилье был в ярости. — Что этот негодяй себе позволяет?! Мы не можем идти у него на поводу!

Он расхаживал по бывшей комнате моей матери, измеряя помещение шагами, я же стояла за ширмой у шкафа, пытаясь подобрать платья.

Своих нарядов у меня не было, не считая дорожного костюма в саквояже, который там до сих пор пылился.

Мне же нужно было что-то нарядное, подходящее к случаю и явно дорогое, соответствующее статусу дочери Новицки. Брать же на платье деньги Гамбита и срочно ехать по столичным ателье — мне не позволяла гордость.

А поэтому я открывала запечатанные кофры-коробки, в которых уже много лет лежали нетронутые наряды моей мамы.

Фигура у нас была примерно одинакова, рост тоже…

— Белое? — зачем-то спросила я у Вилье, будто он был знатоком моды.

Я выглянула из-за ширмы, примерив наряд на себя, но еще не трудясь затянуть все ленты и застежки.

Этого человека я не стеснялась, хоть нормы приличия диктовали обратное. Не после обучения в Академии.

Вилье скользнул по мне взглядом, задержавшись на чересчур длинных на мой взгляд оборках, свисавших аж до кончиков пальцев.

— Снимай, оно не удобное. Твоя мать вечно цеплялась рукавами за столовые приборы и роняла тарелки.

Я вскинула брови вверх, и решила задать вопрос, который прежде никогда не озвучивала.

— Как вы познакомились с мамой? Она никогда не говорила о тебе, а ты о ней. Я не помню тебя в своем детстве, чтобы ты приезжал в этот дом. Гостил тут.

— Ты и не можешь помнить, — Вилье поджал губы и отвернулся. — Последний раз я был в этом доме еще до твоего рождения. Кажется, это была помолвка Доры…

— Доры? — я зачем-то переспросила, хотя и так было понятно.

Вилье так назвал мою мать — Серадолину, просто до этого момента я ни разу не слышала от него этого сокращения.

Мы вообще за годы жизни бок о бок преступно редко разговаривали о ней, и кажется зря.

— Ты любил ее? — в лоб спросила я. — Поэтому принял меня под крыло, когда она попросила.

Вилье резко обернулся, пристально взглянул на меня коршуном, так что черты его лица заострились, а морщины возле глаз стали так выражены, словно трещины на льду.

— Почему ты спросила?

— Сложила два плюс два, — солгала я, ведь сложил Гамбит, а мне лишь намекнул. — Ты был любовником матери? Я твоя дочь? Поэтому после помолвки и ее свадьбы вы не виделись ни разу? Боялись что Новицки догадается об измене?

— Ты не понимаешь! — одернул Карл. — И несешь чушь!

— Так объясни, — потребовала я. — Мне поэтому нельзя принимать дар нейтрализатора? Потому что процесс меня убьет?

— Нет, — рявкнул Вилье, обрывая меня. — И ты! Не! Моя! Дочь!

Каждое слово, будто пощечина. Отрезвляет.

— Но ты меня принял, — напомнила я. — Ту, которую в жизни не видел. Девчонку, пришедшую на порог с одним письмом.

— Потому что в одном ты права, Серадолину я любил. Больше жизни, и отпустил ее, когда настало время.

— Отпустил? Что значит отпустил, ты просто смотрел, как она вышла замуж за другого.

— Ради ее же блага. Дар убивал Дору, она мучилась. Ежедневные боли, видения, это сводило ее с ума. А рядом с Новицки — все это проходило. Она жила полноценно без страданий. Я не мог обеспечить ей подобного и отступил.

Он замолчал.

Комната погрузилась в тишину, потому что я не знала, что ответить.

В попытке справиться с эмоциями выдала самое глупое, что только было возможно в этой ситуации:

— Значит, белое платье не подойдет. Попробуем, зеленое.

После этих слов вновь скрылась за ширмой, попутно бездумно бормоча что-то несуразное про слишком длинные рюши.

Остервенело сняла платье, потянулась к другому кофру, подняла слой пыли, закашлялась.

На душе было так погано, что от гнева дернула пуговицы следующего платья так сильно, что те оторвались и полетели на пол — будто россыпь зеленых изумрудов.

— Не порть вещи, — отрезвил Вилье. — Если для тебя они ничего не значат, то я помню Серадолину в большинстве этих нарядов.

— Ты же сказал, не видел ее после моего рождения.

— Я сказал, что МЫ не виделись, наблюдать издалека мне никто не запрещал.

— Следил? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

Так и не примерив, я отложила зеленое платье, и потянулась к очередному кофру. Странно, но на нем даже сохранились ленты, которыми обычно перевязывали новый наряд в ателье. Потянула за завязки, раскрывая наряд и к моим ногам выпал конверт из пожелтевшей бумаге.

Сердце пропустило удар.

Слишком знакомыми за десять лет стали такие послания.

— Не может быть, — выдохнула я, подбирая письмо из далекого прошлого, где в адресате почерком матери было только одно слово: “Еве”.

Пальцы задрожали.

Пока я открывала послание, а глаза невольно наполнились слезами.

Я была уверена, что таких конвертов больше не осталось, и вот один из них падает буквально мне в руки.

— Ты там плачешь? — будто сквозь пелену раздался голос Вилье.

— Нет, — соврала я. — Аллергия на пыль, не вздумай заглядывать, я еще не одета.

Строчки плыли перед глазами, и я смахивала их ресницами, стараясь совладать с собой.

“Это одно из моих последних видений, — писала мать. — Оно не четкое, и я не вижу, ночь за окном или день. Возможно, это будущее даже никогда не сбудется, и ты не получишь мой последний подарок, потому что все уже завершится.

Я ощущаю перед тобой вину, ведь возможно сломала тебе жизнь. И вряд ли я смогу исправить все, что ты потеряла по моей вине, банальным платьем. Но меня утешает, что я хотя бы попытаюсь.

Знай, что если ты читаешь это, значит, я рассчитала будущее верно — и мой план работает. И все, что происходит — делается не зря.

Помни главное: Не отвергай сегодняшних предложений. От этого зависит большее, чем ты сама.

Грани миров трещат — и мы должны многим жертвовать.”

Дальше почерк становился неразборчивым, будто мать впала в очередное беспамятство, что было и так очевидно, если судить по ее последней фразе о каких-то гранях, полностью оторванной от реальности.

Я попыталась разобраться в каракулях, но ничего кроме отдаленно похожего на “прости” не поняла.

Впрочем, я на нее ни за что и не обижалась. Скорее всего, когда мама писала это письмо, она уже плохо понимала, что делает.

Я сглотнула ком в горле, глубоко вдохнула, пытаясь вынести для себя главное из послания.

Все идет по плану!

Сегодня поступит некое предложение, от которого нельзя отказаться.

И платье.

Странный подарок от матери, которая ощущала вину передо мной.

— Ты долго возишься? — опять выдрал из мыслей Вилье. — Мне позвать горничную? Если проблемы с завязками, то она поможет.

— Не надо, — я вытерла слезы тыльной стороной ладони и решительно полезла в кофр доставать “подарок”.

Черно-бордовый бархат с золотой вышивкой.

Если бы не витиеватый узор, я бы решила, что моей матери привиделось своеобразное завершение сегодняшнего вечера. Уж слишком этот наряд был похож на кровь. Не яркую и красную, как течет при порезе пальца.

А темную, почти черную — когда проливается такая кровь, чаще говорят о трупах, нежели о званых вечерах.

— Не к добру, — пробормотала я, заглушая колокольчик интуиции. Но мать всегда желала мне добра, и раз все идет по плану — ослушаться я не смела.