Глава 13

Захар отлично помнил день, когда в его жизни появилась Катя Сиротина. Ему было три, и мир был простым и понятным.

Сначала тетя Света вдруг стала толстой. Затем огромной! Она продолжала расти и расти, пока однажды они с мамой на кухне не решили приготовить шарлотку. Нарезали яблоки, поругали бестолковое начальство (Захар их толком не слушал, он катал под столом паровоз), а потом вдруг тетя Света схватилась за спину и охнула:

– Началось!

Захар не понял, что там у них началось, но шарлотки ему в этот день так и не досталось. Тетя Света укатила на скорой помощи с мигалкой (вот везучая!), а через неделю приехала в гости – снова худая и со сморщенным орущим монстром на руках. Монстра назвали Катей, и с этого момента все пошло под откос.

Когда Катя поползла, она целенаправленно поползла в сторону Захара. А уж когда начала передвигаться на своих двоих…

«Заха-а-ай!» – орала Катя, которая не выговаривала букву «р», пока Захар бесшумно подкрадывался к красивому жуку с переливающейся спинкой.

«Заха-а-ай!» – голосила, когда он закрывался в туалете.

«Заха-а-ай», – ныла, стоило ему усесться куда-нибудь в уголок с альбомом для наклеек.

Обеим мамам это почему-то казалось до ужаса милым, так что Захар превратился в бесплатную няньку и соплевытиралку без права на выходной. Муки длились почти два года, пока тетя Света с семьей не переехала из родного Павловска в Воронеж «в поисках лучшей жизни». Но у кого и в самом деле началась лучшая жизнь, так это у Захара!

Он наконец вдохнул полной грудью. Построил самолет из «Лего», в которое ему запрещали играть из-за Кати, норовившей засунуть крошечные детальки в нос. Съел целую банку бабушкиного варенья без воплей Кати, которая требовала свою долю. Научился кататься на велосипеде без Кати, которая все время бросалась под колеса. Да просто пописать спокойно сходил, в конце-то концов!

Увы, через четыре года мама Захара тоже решила, что хочет лучшей жизни. Вслед за Сиротиными она перебралась вместе с сыном в Воронеж и устроилась стоматологом в ту же клинику, что и тетя Света, а Захара снова отправила на службу нянькой к маленькому монстру, который вырос и превратился в монстра побольше.

Шестилетняя Катя больше не пыталась обслюнявить Захара с ног до головы. Он вообще не слишком-то ее интересовал. Зато ее интересовали все возможные способы покалечиться, поэтому она постоянно норовила выкинуть что-нибудь эдакое: перейти через дорогу с закрытыми глазами, залезть на электрический столб, чтобы проверить, бьется ли тот током, узнать, как долго можно не дышать под водой…

Возможно, будь он в свои девять лет менее ответственным и более подвижным, все было бы проще. Но Захар таким не был. Мама растила его одна, без отца, и большую часть времени проводила на работе. А Захар большую часть времени ждал, когда же она с нее вернется. Он терпеть не мог выходить на улицу, а мысль о том, чтобы пробежаться, вызывала у него прямо-таки физическое отвращение, зато он терпеливо, кусочек за кусочком, строил огромные пазлы, сам научился читать по букварю и любил хорошенько покушать.

Популярного парня в школе из него, как вы понимаете, не вышло.

Катя росла. В девять лет Захар был для нее досадным препятствием, а в двенадцать превратился во врага номер один. Захар не знал точно почему, но осторожно предполагал, что дело было в переходном возрасте. Катя вела себя в точности как подросток из книжки «Я взрослею», которую мама подарила ему на день рождения лет пять назад. Она была недовольна ВСЕМ и так часто закатывала глаза, что Захар всерьез забеспокоился – вдруг они однажды не выкатятся обратно?

Когда Захару было семнадцать, а Кате четырнадцать, тете Свете пришлось почти на месяц лечь в больницу. Это, конечно, было весьма печально, но куда печальнее – даже ужаснее – было то, что Катю на все лето отправили к бабушке Захара. Вместе с самим Захаром!

На вокзале Катя, вопреки его настойчивым протестам, купила сомнительного вида шаурму. Пока он жевал домашние бутеры с сыром, поглядывая в окошко электрички и мысленно восхищаясь березками, Катя с аппетитом поглощала шаурму, причмокивала и откровенно насмехалась над перестраховщиком Захаром. Зато он повеселился час спустя, когда Катю шумно и неистово рвало в туалете под стук колес.

Ну просто музыка!

Из туалета Катя, зеленая и дрожащая, выползла минут за тридцать до станции «Топчино», где их должна была встретить бабушка Захара. Выглядела она так плохо, что даже Захар решил придержать свои язвительные комментарии. Дал ей четыре таблетки активированного угля из дорожной аптечки, которую мама нашпиговала лекарствами, и милостиво позволил сделать глоток из своей бутылки с водой.

– Спасибо, – пробормотала Катя и вдруг легла на деревянную скамейку электрички, положив голову на колено Захара. «Кажись, ей совсем худо», – оторопело подумал тот.

Остаток пути они проделали в молчании. Катя, кажется, заснула, а Захар изо всех сил пытался втянуть живот и не потеть, хотя в электричке было ужасно жарко. Он вдруг увидел Катю с неожиданной стороны. Так бывает, когда перевернешь ежа и с удивлением поймешь, что снизу он совсем не колючий, а мягкий, серо-розовый и беззащитный.

Пока Катя спала и пускала слюни на его шорты, Захар тайком поглядывал на ее лицо. У Кати был острый подбородок, смешные, по-детски круглые щеки и задорно вздернутый нос. А губы пухлые, нежные… Длинные волосы струились по голым плечам, и Захар впервые заметил, какие они хрупкие. И какая Катя, вся целиком, маленькая по сравнению с ним.

Серая майка с бахромой и короткие шорты мало что скрывали. Он и хотел бы отвести взгляд, но почему-то не мог. Интересно, ее ноги всегда были такими длинными, а руки такими тонкими и изящными? А вот эта россыпь едва заметных веснушек? Неужели они и раньше осыпали ее плечи, будто праздничное конфетти?

– Топчино, – произнес механический голос у Захара над головой.

– Как Топчино?! – всполошился он, в панике вскакивая и подхватывая рюкзаки. Катина голова с глухим звуком стукнулась о лавочку. – Давай быстрее, дура! Наша станция!

– Сам ты дура, – сонно отозвалась взъерошенная Катя.

Они едва успели протиснуться в закрывающиеся двери электрички и вывались на перрон, громко вопя и переругиваясь.

А дальше все снова пошло наперекосяк. Захар больше не мог не замечать того, что Катя из девчонки, которая лазала по деревьям, превращается в девушку. Причем красивую, вот ведь что самое дикое! Увы, до Захара это явно дошло раньше, чем до нее. Катя по-прежнему вела себя как маленькая: играла с деревенскими ребятами в прятки на поле с кукурузой, воровала с соседних огородов огурцы, хотя у бабушки своих было навалом, и постоянно рисовала, устроив себе что-то вроде гнезда из одеял в мансарде. Катя вся была как вода в ручье: стремительная, искристая, брызжущая весельем во все стороны.

Конечно, Захар на ее фоне выглядел скучным и унылым. Подростков его возраста в Топчине этим летом не оказалось. Ребята постарше, которые ночами жгли костры и пили водку возле пруда, считали его тухлым городским засранцем, а водиться с малолетками вроде Кати Захар считал ниже своего достоинства. Да и не угнался бы он за ними – спортсмен-то из него был никакой.

Вот и вышло, что большую часть лета Захар сидел дома один. В его комнате со скрипучим полом и кружевными занавесками было прохладно, интернет ловил отлично, а бабушка заботливо подсовывала то тарелку с клубникой, то миску с пирогами, то тазик салата с крабовыми палочками. От скуки Захар постоянно что-нибудь шил и перечитал все книжки в доме, включая невесть откуда взявшийся русско-китайский разговорник.

– Фуцзинь дэ гунцзяочхэчжань цзай нар?[6] – спрашивал он у Кати с таким снисходительным видом, словно говорить по-китайски – это базовая способность любого хомо сапиенса. – Во мэнь фанцзиень мэйёу шоучжи лэ[7].

Катя в ответ бесилась, явно чувствуя себя тупой, и обзывала его нецензурными словечками, которые почерпнула из лексикона деревенских пацанов.

Иногда бабушка все-таки заставляла Захара выбираться на свет божий, причитая, что он у нее «слишком бледненький». Захар, конечно, не шипел и не рассыпался пеплом на свету, как какой-нибудь вампир, но чувствовал себя примерно так же некомфортно.

Хуже всего было на речке, куда Катю отпускали только вместе с Захаром. Маленький деревенский пруд уже к середине июля затягивало плотным ковром из кувшинок и ряски, зато в получасе ходьбы через поле с кукурузой и жиденький лесок текла отличная чистая речка. Катя сутками изводила Захар своим нытьем, пока он наконец не соглашался пойти с ней купаться, а после радостно скакала перед ним по тропинке между деревьями, невпопад напевая какой-нибудь попсовый мотивчик.

Захар купаться ненавидел. Он и раньше-то был не худеньким, а на бабушкиных пирогах совсем… расширился. Прямо как вселенная. Так что мысль о том, чтобы раздеться при всех, выставив на всеобщее обозрение свои складочки, была для него просто невыносима. Захар терпел на жаре, сколько мог, а потом уходил за камыши и плавал там прямо в футболке, распугивая уток, которые с сердитым кряканьем торопились убраться с дороги. В воде он, кстати, чувствовал себя как рыба, но плавал – как бегемот.

Иногда Захар слышал, как Катя смеется вместе с другими ребятами. Видел, как она с воплем вбегает в воду, поднимая фонтаны брызг, или раскачивается на тарзанке, вытянув вперед длинные загорелые ноги. Он все замечал: как покрывается мурашками ее мокрая кожа, как краснеют от солнца щеки и облезает нос, как блестят глаза и губы, которые она постоянно облизывала кончиком языка, – но дистанцию сократить не мог. Просто не понимал, как это делается! Смущенный своими чувствами к малолетке, он старательно отталкивал Катю подальше. Дразнил, обзывал тупицей, недовольно кривился. Но всегда незаметно был рядом, чтобы ее защитить.

Даже сшил ей купальный топ, потому что мальчишки постарше вовсю обсуждали ее «титьки», которые просвечивали сквозь мокрую футболку.

Даже сделал вид, что хочет изучать японский, и поехал в Павловск за книжками, когда у Катиной подруги детства погиб старший брат. Одну-то ее на похороны не пустили бы.

Двадцать восьмого августа они, загоревшие и обожравшиеся прощальными ватрушками, загрузили вещи в обратную электричку до Воронежа. Катя сначала плакала, махая друзьям в окно, потом переписывалась с кем-то, кому-то звонила, играла на телефоне в дурацкие игрушки, а Захар все это время набирался храбрости, но так и не набрался. Только на перроне вдруг схватил ее за руку и ляпнул:

– Уо сихуань ни[8].

Катя показала ему средний палец и побежала к встречавшим ее родителям, крикнув на прощание:

– И тебя туда же, Гордеев!

Даже спустя почти шесть лет Захар не мог понять, как его угораздило влюбиться в такую идиотку. Катя, кстати, по-прежнему пускала слюни во сне. По ночам он смотрел на нее и давился смехом, прикусив костяшки пальцев, а она сопела рядом и знать не знала, что однажды разбила ему сердце на кусочки. Такие мелкие, что даже Захар, со всей его страстью к пазлам, до сих пор не смог собрать его обратно.

И уж точно не собирался снова подпускать к себе Катю.

* * *

Положа руку на сердце, Катя прекрасно понимала, что брать Захара в художественное рабство как-то гнусно. Но из него получился такой отличный натурщик, что даже Глеб заметил явный прогресс.

– О, а вот это очень хорошо, – обрадовался он на очередном практическом занятии, заглянув Кате через плечо. Она в этот момент рассматривала набросок спины Захара с выступающими костяшками позвонков. Естественно, исключительно в художественно-эстетических целях, а вовсе не потому, что все время о нем думала. – Есть в этом рисунке какое-то ощущение болезненной скованности и уязвимости. Это для твоего комикса?

Катя пробубнила в ответ что-то невнятное. Не говорить же Глебу, что она до сих пор понятия не имеет, что будет рисовать. Нет, идей у нее с избытком, хоть ложкой черпай прямо из черепушки. Но ни одна из них не была «той самой».

Стас, склонившись к Катиному рисунку, снисходительно цокнул языком.

– У тебя пропорции нарушены, малыш.

Он потянулся, чтобы исправить рисунок, но Катя торопливо захлопнула скетчбук и поморщилась. В последнее время Стас часто без спроса вносил правки в ее рисунки: то в одном месте подрисует, то в другом. Катя старалась не злиться и принимать его знаки внимания с благодарностью, но она же не школьница, а он не учитель, чтобы красной ручкой исправлять ошибки в ее тетрадях!

– Не дуйся, малыш, – улыбнулся Стас, шутливо, хотя и несколько болезненно щелкнув ее по носу карандашом. Без Жени, которую с боем отправили во вторую подгруппу, он смотрелся как-то непривычно. – Вечером все в силе?

Катя кивнула.

– Скину тебе адресок в «Вотсап», окей? – шепнул Стас.

Катя снова кивнула, пытаясь сквозь его болтовню расслышать советы Глеба на тему того, как можно необычно размесить фреймы на одном развороте.

– Встретимся прямо там, окей? У меня кое-какие дела появились.

Катя кивнула в третий раз, и Стас наконец угомонился.

Пятница наступила неожиданно быстро. Еще утром, пока Катя пыталась одновременно чистить зубы и красить ресницы, ей на телефон прилетела напоминалка про свидание со Стасом. Катя про него и не забывала, но все равно так переволновалась, что чуть не ткнула себе в глаз зубной щеткой, перепутав ее со щеточкой для туши.

Она все еще не знала, правильно ли поступила, приняв его приглашение. Стас постоянно высмеивал ее и включал этот свой снисходительный тон, заставляя Катю чувствовать себя неотесанной деревенщиной, которая не знает элементарных вещей. Например, как рисовать тень или пользоваться кистями в фотошопе. Рядом с ним она самой себе казалась какой-то глупой, но, может, дело было в ней? Ведь Стас вроде как пытался помочь ей вырасти как художнику. А она, неблагодарная, постоянно воротила нос от его помощи и пыталась все делать по-своему!

Кате всегда казалось, что именно такие парни – ее тип. Он был аристократично-красивым, популярным, немного холодным (безупречный слизеринец!) и никогда не жалел денег на кофе для нее, пусть и не мог запомнить три простых слова: «черный, без сахара». Он просто обязан был ей нравиться! Даже если это означает, что ей вечно придется тайком сплевывать в мусорку ненавистную сливочную пенку со вкусом ванили, лаванды и бог знает еще какой приторный ерунды.

С другой стороны, Кате сейчас совершенно не нужен был парень. Какие могут быть шуры-муры, если до первого дедлайна по челленджу осталось всего-то чуть больше недели? Вместо беготни по свиданиям ей хотелось сидеть дома и рисовать недовольную физиономию Захара, заставляя его скручиваться во всевозможные крендели. Исключительно ради комикса, разумеется.

По пути домой Катя отправила Таби, которая слегла с простудой, фотографии своих конспектов и целую дюжину гифок и смайлов с пожеланиями выздоровления. Таби ответила коротким «спс», и это было так в ее духе, что Катя даже рассмеялась. И продолжала улыбаться, заходя в квартиру. Дорожка из брошенных на пол вещей (ну прямо как хлебные крошки у Гензеля и Гретель!) привела ее к запертой двери в тайную комнату, которая перестала быть тайной. Катя подергала ручку, и та спустя пару мгновений приоткрылась. В щелке показалось недовольное лицо Захара.

– Я занят, – отчеканил он.

– Не сомневаюсь, мистер Я-шью-развратные-костюмчики-горничных, – с серьезным видом кивнула Катя. Захар щипнул себя за переносицу.

– Ты можешь перестать шутить на эту тему?

Катя покачала головой:

– Нет, Захар. Нет, я не могу перестать шутить на эту тему и планирую делать это до конца наших дней. Пошли.

Тяжело вздохнув, Захар просочился в щелку, не позволив Кате заглянуть внутрь, и с видом великомученика уселся прямо в центр кофейного столика. Не возразил, не начал препираться, даже дырку в ней взглядом не попытался прожечь! Катя почувствовала себя обманутой.

Что-то было не так.

После того первого раза, когда Катя его рисовала, что-то между ними… сломалось. Катя начала задумываться о том, как выглядит со стороны. Может, ей пора перестать ходить перед Захаром в папиной футболке, усыпанной крошками от печенья? А сам Захар как будто отдалился. Стал вдруг таким раздражающе вежливым и предупредительным, что Кате постоянно хотелось стукнуть его ложкой по лбу или подсыпать соли в чай. Что угодно, лишь бы снова увидеть живые эмоции на его отстраненном лице.

– Если можно, давай как-то по-быстрому. У меня вечером дела.

Катя сердито поджала губы и с демонстративной неспешностью разложила перед ним принадлежности для рисования.

– Намечается тусич? – как бы между прочим уточнила она. – Сядь на колени и положи на них руки ладонями вверх.

– Что за комикс у тебя там такой? – подозрительно сощурился Захар. Катя с трудом проглотила комментарий на тему косплея Анастейши Стил и прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Идея пришла ей в голову только что и показалась такой восхитительной, что Катя не смогла удержаться. Да и кто бы вообще смог?

Захар наконец принял нужную позу и запоздало ответил на ее вопрос:

– У Ринца с Дашей какая-то годовщина. Они постоянно что-то празднуют и по какой-то неведомой причине настаивают, чтобы я праздновал вместе с ними.

– Какой кошмар!

Захар рассеянно кивнул, явно не заметив иронии в ее голосе:

– Хуже, чем ты можешь себе представить. Однажды я три часа орал как чайка и греб против течения, чтобы нас не унесло от берега, пока они сидели на другом конце лодки, целовались и кормили друг друга крыжовником. Под проливным дождем!

Катя рассмеялась, представив себе эту картину, и наконец взялась за скетчбук. Губы Захара едва заметно дрогнули, а взгляд потеплел. Кажется, эти двое и правда были ему дороги. Похлопав по карманам, Захар вытащил наушники-капельки и сжал их в кулаке.

– А ты?

– Я не умею грести.

– Да нет же, тупица. Чем займешься?

– О, я… – Катя осеклась. Фраза «иду на свидание» вдруг комом встала в горле и отказалась произноситься вслух, потому что… Честно говоря, Катя и сама не до конца понимала почему. – У меня никаких планов, – протараторила она, спрятавшись за скетчбуком. – Засяду дома, буду учиться. Ну, знаешь, ничего интересного.

– Супер, – равнодушно отозвался Захар, закрывая глаза и втыкая в уши наушники. До Кати донеслось приглушенное бормотание. Кажется, он слушал какую-то лекцию, и это казалось почти оскорбительным. Да, Захар обещал позировать, а не наслаждаться процессом, но демонстративно игнорировать ее – это уж слишком!

– Я закончила, – буркнула Катя через час, так и не нарисовав ничего путного. Обрадованный Захар с воплем «Добби свободен!» ускакал на поиски одинаковых носков, а Катя, проводив его сердитым взглядом, потопала в ванну прихорашиваться. Настроение совершенно испортилось. Стрелки получились кривыми, тональный крем, как оказалось, засох, и даже новый хайлайтер с блестками не исправил ситуацию. Лицо из-за него выглядело не столько сияющим, сколько просто скользким и жирным. Как блинчик!

Тщательное обследование чемодана привело к неутешительному выводу: о наряде на свидание надо было подумать заранее. Поколебавшись, Катя отложила в сторону футболку с грибами и надписью Mushroom club и влезла в короткий джинсовый сарафан с перекрещивающимися на спине лямками, надев под него белый кроп-топ. Он оставлял часть кожи на спине обнаженной, и Катя, внезапно смутившись, решила распустить волосы. На улице она прикроется курткой, а в помещении спрячет голую кожу под ними.

Уф.

Выбравшись из метро, Катя вбила в навигатор адрес, присланный Стасом (только улица и номер дома), и двинулась вниз по аллее, вдоль нескончаемой череды ресторанов и баров. Бабье лето так и не наступило, погода оставалась холодной и пасмурной, но москвичей это, кажется, ничуть не пугало. Все веранды были переполнены, отовсюду звучали музыка и смех, а на окнах мелькали желтые огоньки, похожие на гирлянды из пойманных светлячков.

Радостная атмосфера захватила и Катю. Улыбка сама собой заползла на лицо, а губы начали беззвучно повторять слова знакомых песен, летящих из приоткрытых дверей. Еще немножко, и она бы точно начала пританцовывать, но навигатор, повибрировав, оповестил о прибытии на место назначения. Катя с удивлением оглядела огромное граффити с Ван Гогом, делающим селфи, и только тогда заметила вывеску. Да это же тот самый Call me, Van Goh, о котором рассказывала Алина, куратор их группы! Помнится, она назвала этот клуб популярным пафосным местечком и, судя по всему, не соврала. К двустворчатым темно-синим дверям выстроилась приличная очередь во главе с красноволосой девицей, которая с пеной у рта доказывала квадратному охраннику, что он должен ее пропустить.

Катя смущенно отступила, угодив ногой в лужу. Стас что, пригласил ее на свидание в клуб? По спине пополз неприятный холодок, но стылый воздух был тут ни при чем. На ходу вытаскивая из кармана телефон, Катя быстро пошла обратно к метро, но…

– Сиротина!

Вот же блин! Катя едва не скрипнула зубами от досады, но все же обернулась и с удивлением обнаружила у себя за спиной Женю из Твинсов. Та как раз выпорхнула из такси и помахала ей рукой, одернув вниз подол короткого серебристого платья с длинными рукавами. Погодите-ка… Стас что, не только пригласил ее на свидание в клуб, но еще и сестру с собой привел?!

Следом из машины выбрался и сам Стас.

– Не сердись, это я заставила его взять меня с собой, – защебетала Женя, привычным движением заправляя волосы за уши. – Зайдем и сразу разделимся, так что я не буду вам мешать, голубки. Ты же не против?

Она слегка надула губы и внимательно оглядела очередь поверх Катиной головы, будто выискивая кого-то. Катя тоже невольно обернулась, но никого и ничего примечательного не заметила. Разве что один из парней в черном бомбере показался ей смутно знакомым. Может, старшекурсник из МИМИ?

– Я не люблю клубы, – напряженно выдавила она, покосившись на молчаливого Стаса. Тот, не поднимая головы и засунув руки в карманы, пинал ногой неровно уложенную плитку возле обочины. – И очереди. Так что, может, мы лучше…

– Ой, – воскликнула вдруг Женя, хватая Катю за предплечье. – Это разве не твой друг там?

Возле входа в клуб как раз остановилась компания из трех человек. Очередь недовольно заколыхалась, ведь новички явно планировали просочиться в заветную синюю дверь, минуя мучительный этап ожидания. Зато охранник расплылся в добродушной улыбке и хлопнул одного из парней по плечу с такой силой, что тот едва не присел. Откинув голову назад, он расхохотался, и Катя с ужасом узнала Ринца. Из-за его плеча показалась пламенно-рыжая макушка Даши, а значит, высокий парень рядом с ними – это…

Конечно, это был Захар!