Глава 26

Катя сидела на диване, завернувшись в одеяло с головой. Внутри было душно и жарко, но зато спокойно и безопасно. И пахло Захаром… Его гелем для душа. Не от одеяла, конечно, а от толстовки, которую он заставил ее надеть. Катю так колотило, что он до смерти перепугался и носился вокруг, будто курица-наседка. Вот надень, согреешься! Чай будешь? Может, теплые носки? Было даже немножко смешно. Но не настолько, чтобы перестать трястись.

Главное, не заплакать, а то она вообще никогда не остановится. Тихие всхлипы не считаются.

Кто-то постучал по Катиной голове, укрытой одеялом, и голос Захара тихо произнес:

– Сделал тебе чай с сахаром. Точнее, сахар с чаем, как ты любишь.

Катя просунула руку сквозь щелку и, схватив термокружку, снова спрятала ее под одеяло. Чай был слишком горячим, чтобы пить, но от жгучего пара, который вился из круглого отверстия в крышечке, стало еще теплее. Или это от того, что Захар о ней заботился?

Он был первым, кого она увидела, когда открыла глаза. И, если честно, единственным, кого хотела видеть.

– И надолго ты там поселилась? – осторожно уточнил он.

– Навсегда, – незамедлительно ответила Катя. – Предупредишь родителей, что я переехала?

Захар не ответил. Молчал так долго, что Катя осмелилась осторожно выглянуть из-под одеяла.

– Привет, – тихо сказал Захар.

– Привет, – также тихо ответила Катя. Ее губы задрожали. Она зажмурилась. Прикусила щеку изнутри, чтобы сдержаться, но Захар возвышался над ней, сунув руки в карманы и широко расставив локти в стороны, и казался таким… незыблемым. Способным защитить ее от всего мира, если она попросит. Даже если не осмелится попросить.

Катя не хотела быть обузой. Не хотела, чтобы он считал ее слабой и плаксивой, потому что она и так слишком много при нем плакала. Но в Захаре было что-то такое, отчего у нее не получалось сдерживаться, как бы она ни боролась с собой.

Катя проиграла и в этот раз.

Хуже того, забыв обо всех ссорах и разногласиях, она протянула руки, как маленькая, и умоляюще посмотрела на Захара снизу вверх, потому что его объятия были единственным, что ей сейчас было ну…

Прежде чем Катя успела додумать свою мысль, Захар сгреб ее и, рухнув на диван, усадил к себе на колени.

Слезы хлынули из глаз, словно только этого и ждали. Катя вцепилась в Захара и разрыдалась. Скомкала футболку на его спине и сжала в пальцах так крепко, как только могла, потому что если бы не он, она бы давно уже распалась на куски. Рассыпалась. Стала ничем!

Захар не торопил ее. Не комментировал, не требовал вести себя по-взрослому, не сыпал глупыми утешениями в духе «все будет хорошо» и даже не жаловался на то, что она промочила своими глупыми слезами его футболку. Он просто был рядом.

Он просто был.

И этого хватило, чтобы вместе со слезами из Кати излились страх, беспомощность и болезненное чувство неспособности за себя постоять. Какой-то чудовищной и парализующей беззащитности.

Конечно, она должна была ему все рассказать. Давным-давно, еще тогда, когда все это только случилось. Но когда происходит что-то страшное… чем дольше молчишь, тем больше находится причин не раскрывать рот.

Вдруг мне не поверят?

Вдруг сочтут, что я просто накрутила себя?

Вдруг?…

Катя осторожно разжала онемевшие пальцы и слезла с колен Захара. Он ее не останавливал. Зорко следил за каждым ее шагом, не требуя ответов, которые заслуживал, и от этого Катя еще сильнее его лю…

Бумажная версия комикса по-прежнему лежала в пластиковой папке. Катя так и носила его в рюкзаке: не потому, что привыкла и находила что-то успокаивающее в хрусте пластика за спиной (хотя и поэтому тоже). Просто вся эта история была слишком важной частью ее самой. Болезненной раной, заросшей тоненьким слоем розовой кожи, но все еще пульсирующей внутри… Кате казалось, что без этой раны нельзя. Что она сама и есть эта рана.

Но, может, пора позволить ей зарасти и стать тоненьким шрамом на памяти?

– Вот, – она протянула папку Захару и с трудом заставила себя разжать пальцы, когда он молча потянул ее на себя, – ты пока читай, а я… в общем, мне надо… подожди, пока я уйду, ладно?

Катя едва не споткнулась о кофейный столик и, чудом удержав равновесие, шутливо закатила глаза – мол, это же надо быть такой неуклюжей! Нервный смех клокотал у нее в груди, но Катя боялась, что, если засмеется, Захар не поймет, как все это важно для нее. Как сильно это ее… покалечило. Завернувшись в одеяло и прихватив телефон, она тихонько вышла на балкон и едва не заорала, столкнувшись в темноте с манекеном. Вашу ж мать! Так и поседеть недолго!

Телефон вдруг ожил. На экране высветилось «Мама», и Катя едва не заплакала снова, потому что мама словно почувствовала, как остро она в ней нуждается и позвонила. Да, они не ладили. Да, иногда спорили до хрипоты. Но мама есть мама. Бывают моменты, когда ее невозможно ничем и никем заменить.

– Привет, мам, – прохрипела Катя и тут же прочистила горло, чтобы мама, не дай бог, не решила, что она…

– Заболела, – немедленно диагностировала мама. Уровень тревожности в ее голосе за секунду разогнался с нуля до ста. По какой-то неведомой причине мама каждый Катин чих воспринимала как конец света. Сопли? Вот тебе горчичники на все тело сразу и марш под одеяло! Тридцать семь и три? Вызовите скорую, тут человек умирает! – Отвечай мне, ты заболела? Ты пьешь лекарства? Ходила небось без шапки! Так, я сейчас позвоню Захару, пусть заварит тебе малины и…

– Да не болею я, мам! – перебила Катя. – Хурмы переела, вот и запершило в горле. Уже прошло, слышишь?

Несмотря на расстояние, она прямо-таки физически ощутила исходящую от мамы подозрительность. Только бы видеосвязь не догадалась включить! А то увидит Катю на балконе без куртки и телепатически ее прикончит.

– Ты чего звонишь? – поспешила спросить она.

Мама еще немножко подышала в телефон – шумно и недоверчиво – и, наконец, отозвалась:

– Так это же ты мне днем звонила. А я зарядник на дачу забыла взять! Мы только приехали, еще руки даже не помыла. Со следующей недели, говорят, могут перестать у нас в СНТ дороги чистить, так что надо было доделать веранду. Либо так, либо весной кто-нибудь точно ногу сломает, доски-то там совсем прогнили!

– Совсем, – согласилась Катя. Ее выдох белым облачком поднялся в темное небо.

– Ну и? – поторопила ее мама. – Что там за новости у тебя?

Катя заколебалась. Заледеневшим пальцем очистила от снега небольшой островок на бетонном бортике балкона. И все-таки призналась:

– Да ничего такого… – заюлила она. – У нас в МИМИ был челлендж… это конкурс такой. И я заняла… точнее, еще ничего не заняла, но вышла в финал. Попала в десятку лучших.

Крошечный огонек гордости вспыхнул у нее в сердце, согрел изнутри. Нужны были всего-то пара добрых маминых слов, чтобы превратить его в огромный костер! Но мама не была бы мамой, если бы не ответила разочарованным тоном:

– Десятое место?

– Нет-нет, мы все как бы на одном месте. Все вышли в финал и…

– Как это на одном месте? Что это за конкурс такой, что нет победителя и все на десятом месте?

– Блин, мам! Да это же… – Катя замолчала. Имело ли вообще смысл хоть что-то объяснять? Огонек внутри едва теплился. – Это правда большое достижение.

«Я заслуживаю остаться в МИМИ и следовать за своей мечтой», – вот что говорила Катя. И мама ее, конечно, услышала.

– Вот выиграешь, тогда и поговорим, – напряженно ответила она и поспешила сменить тему: – Мне пора ужин готовить. Завтра созвонимся, ладно? Захарушке привет.

Огонек потух. Кате стало так холодно, что пришлось вернуться в комнату: к Захару, комиксу и воспоминаниям.

* * *

Наверное, для кого-то другого в этом и правда не было ничего такого.

Ну оказался первый парень говнюком, чего теперь, всю жизнь страдать и рисовать грустные комиксы?

Миша Кате не очень-то и нравился, но они вместе ходили в школьный театральный кружок, неплохо ладили, смешили друг друга. И потом, он учился в десятом, а она в восьмом, и если этот аргумент не кажется вам достаточным, то что вы вообще знаете о юности?

Год спустя он позвал ее на свой выпускной. Ее, девятиклашку! Конечно, в ресторан ее не пустили, но зато Катя, раздуваясь от гордости, пошла с Мишей и его одноклассниками встречать рассвет на канал. Какой же крутой и взрослой она чувствовала себя рядом с выпускниками! Почти что избранной, ведь кроме нее все девчонки в компании были уже взрослыми.

Пиво лилось рекой, из распахнутых дверей соседнего клуба грохотала музыка, а ветер портил девчонкам прически и раздувал платья. Катя тоже пищала и ловила юбку вместе с остальными, потому что это казалось ужасно смешным.

Она даже не поняла, насколько Миша был пьян, потому что в ее семье алкоголем никто особо не увлекался. Поэтому когда одноклассники начали дразнить его за то, что он связался с малолеткой, которая ему точно не даст, Катя старательно смеялась и делала вид, что ее это забавляет. Взрослые ведь так и должны реагировать на подобные «дружеские» подколы? Она сидела у Миши на коленях, прямо на песке, а его рука по-хозяйски лежала у нее на бедре. Она тоже выпила – кажется, виски с колой или какую-то еще похожую ерунду, которую парни смешивали прямо на пляже в пластиковых стаканчиках.

– Заткнитесь, уроды! – завопил Миша, обиженно взмахнув стаканчиком с коктейлем. От его неловкого движения часть холодной жидкости выплеснулась Кате на грудь. Она дернулась от неожиданности, и они оба, потеряв равновесие, под общий гогот и улюлюкание упали на песок. Миша упал на бок, а вот она с размаху приложилась виском и затылком об утоптанный песок. В ушах зазвенело.

– Не тормози, Михан, пользуйся моментом!

Катя попыталась приподняться на локтях и отшутиться, но Миша вдруг навалился на нее сверху и запечатал ее рот своими губами. Его потная ладонь залезла к ней под юбку, пальцы зацепили тонкую ткань трусиков, полезли внутрь…

– Миха, давай! – орали пьяные голоса, распаляя его еще сильнее.

Он схватил ее за грудь и так больно стиснул, что Катя вскрикнула и попыталась вырваться.

– Лежи тихо, сейчас сделаю тебе хорошо, – пьяно заржал Миша, наваливаясь на нее всем своим весом.

Кажется, кто-то из девчонок все-таки сказал что-то предупреждающее, но ее быстро заткнули, чтоб не портила веселье. На зубах у Кати заскрипел песок. Во рту мерзко извивался чужой язык. Чужие липкие руки бесцеремонно шарили по телу. Воняло потом и алкоголем, но Катя не могла ни вскрикнуть, ни пошевелиться.

Музыка из клуба вдруг стала нестерпимо громкой. Басы били будто прямо по мозгам. Во рту быстро начала скапливаться слюна, дыхание участилось, и Катя поняла, что ее вот-вот вырвет! Паника нарастала, нарастала, нарастала…

А потом она зажмурилась и со всей силы укусила его за губу.

– Твою мать! – завыл Миша, неловко приподнявшись на локтях и прижав руку ко рту. – Укусила, дрянь!

Катя выдернула руку из-под его тяжелого тела, перевернулась на бок, и ее тут же вывернуло. Алкоголем, дешевыми чипсами и остатками детства.

– Михан, ты что, реально так стремно целуешься? – заорал кто-то из Мишиных одноклассников.

Миша обиженно развернулся на голос. Катя, воспользовавшись моментом, спихнула его с себя, поднялась на ноги и, спотыкаясь, понеслась вверх по крутой тропинке подальше от пляжа. Кажется, Миша орал что-то ей вслед. Остальные смеялись. Катя хваталась пальцами за высокую траву по обе стороны тропинки, сдирая кожу с ладоней, и молилась, чтобы они не бросились следом. Чтобы не поймали ее за волосы и не сдернули вниз!

Она забыла туфли на пляже, и почти сорок минут бежала до дома босиком. Мама с папой, к счастью (к счастью ли?), были на даче, поэтому ей не пришлось ничего им объяснять. Да и что тут объяснишь? В смысле, страшные вещи ведь обычно случаются только с другими! А тут…

Катя заперла дверь на оба замка и цепочку, заползла под одеяло, и следующие несколько дней почти не вылезала из-под него. Она не знала, сможет ли простить Мишу или найти ему оправдание, если тот вдруг надумает извиниться, но проверить это шанса ей не выпало. Вместо «прости, пожалуйста» на нее вылился целый поток сообщений с помоями и угрозами. Он писал, что она его покалечила и что он подаст на нее в суд, если она вздумает открыть рот. Что ей никто не поверит. Что она сама хотела, раз пошла с ним на канал, ведь они, ясное дело, не рассвет встречать туда поперлись! Что она опозорила его перед друзьями, поэтому лучше ей теперь не ходить одной по темным переулкам…

Писал, что с ней что-то не так, раз она не завелась.

Что у него на нее все равно не встал, и встречался он с ней только из жалости.

Сморгнув воспоминания, замерзшая Катя ввалилась в комнату и принесла с собой запах мороза. Захар как раз закончил читать комикс и теперь сидел, уткнувшись локтями в колени и сцепив пальцы в замок. От всей его позы, от застывшего выражения на лице веяло чем-то… диким. Тщательно сдерживаемой яростью, возможно? Кате вдруг подумалось, что именно с таким лицом ломают кости, причем и глазом не моргнув.

Захар повернулся к ней, уложив щеку на сцепленные пальцы, и тихо спросил:

– Это случилось с тобой?

Катя опустила голову, чтобы волосы упали на лицо, и кивнула.

– Это был Миша?

Помедлив, Катя кивнула снова, и Захар вдруг толкнул стол с такой силой, что тот с грохотом врезался в стену. Он в два шага оказался рядом. Потянулся, чтобы ее обнять, но остановился и беспомощно опустил руки.

– Можно?..

Катя сама обвила его шею. Прижалась изо всех сил, будто его объятия были единственным по-настоящему безопасными местом на земле. Наверное, так оно и было. Склонив голову, Захар уткнулся носом в ее шею и стиснул крепко-крепко.

– Мне так жаль…

Катя зажмурилась и кивнула.

– Я не знал. – В голосе Захара смешались недоумение и злость. – Как я не догадался? Это же…

– Я хорошо притворяюсь, – шепнула Катя.

И это действительно было так. Мама с папой даже не поняли, что что-то случилось. Она купила себе первые смешные носки, чтобы спрятать ноги, покрытые пластырями, и сказала, что никуда в итоге не пошла, потому что ее тошнило и болел живот. А Миша… Ну, Миша больше не звонит и не приходит, потому что разозлился на нее за это.

Было даже что-то обидное в том, как легко мама ей поверила. Во всей этой истории ее интересовало только, сколько раз ее тошнило, мерила ли она температуру и где именно болел живот.

– Иногда я чувствую себя такой глупой, – всхлипнула Катя. – Думаю, может, я просто раздула из мухи слона? Ничего такого ведь не случилось. В смысле, он же меня не… – Она проглотила это слово, и оно прокатилось по пищеводу ядовитым комком, осело в груди невыносимой тяжестью…

– Мне так не кажется. – Захар задумался, прежде чем ответить, и Катя заново влюбилась в него за одно только это. – Даже если для кого-то другого это ничего не значит… Знаешь, все мы считаем мухами и слонами разные вещи.

Катя кивнула, чувствуя, что глаза снова начинает щипать, и крепче прижалась к Захару. Он поднял голову и положил подбородок ей на макушку. Его сердце билось часто и сильно, будто вместе с кровью качало по венам уверенность, которой Кате сейчас так отчаянно не хватало.

За окном опять пошел снег.

– Я должен… – Захар запнулся. – В твоем комиксе… ты нарисовала, что мама тебе… Твоя мама правда… правда сказала, что ты сама виновата?

Он делал так много пауз, что Катя едва не рассмеялась. Просто удивительно. Удивительно, насколько легче ей стало после того, как она разделила с ним свою ношу. И не просто разделила, а, кажется, выгрузила ее из души и памяти.

– Я ей не говорила.

– В смысле не говорила?!

Катя отшатнулась от неожиданности, и Захар тут же понизил голос.

– В смысле не говорила? – ошеломленно повторил он.

Она неловко поежилась.

– Наверное, я просто испугалась. – Каждое слово приходилось выталкивать из себя силком, словно буквы прыгали с парашютом и боялись шагнуть в неизвестность. – Подумала, что, если она и правда так скажет? Что я как-то не так себя повела. Дала понять ему, что сама хочу, вот он и…

Катя замолчала, не договорив.

– Твоя мама никогда бы так не сделала.

– Ну…

Ей бы его уверенность. Мама придерживалась педагогической установки «виноватый ребенок – послушный ребенок», так что у них дома Катя всегда была во всем виновата. В том, что весь класс отстранили от занятий, потому что половина ребят сбежали в парк аттракционов (надо было уговорить их остаться). В том, что лампочка в туалете перегорела (свет не выключила, вот и результат). В том, что автобус сломался, и она опоздала к репетитору (раньше надо было выходить).

Как-то так.

Захар вдруг наклонился и подхватил ее на руки.

– Подумал, что ты устала стоять, – пояснил он, опуская Катю на диван. Катя завозилась, устраиваясь удобнее, и отвела глаза. Разгладила шершавую обивку, щелчком отправила на пол какую-то мусоринку… Она не смотрела на Захара, но чувствовала на себе его внимательный изучающий взгляд.

– Знаешь, почему я в детстве так нервничал, когда ты умудрялась пораниться или упасть? – внезапно заговорил он. Катя отрицательно качнула головой. – Я до смерти боялся твою маму, потому что знал, что, если на тебе хоть царапинка будет, она мне шею одной рукой свернет, как цыпленку. Ты в курсе, что пацаны во дворе звали ее Брунгильда-разящий-молот?

Катя не сдержалась и хрюкнула.

– А пацана, который изводил тебя в детском саду помнишь? Как его там… Того, который постоянно показывал тебе на тихом часе свою пипиську.

– Паша Гудько?

– В общем, твоя мама сначала пыталась договориться по-хорошему с его мамой, потом с воспитателем и директором сада, но все без толку. Тогда она принесла в садик огромные садовые ножницы, подстерегла этого пацана в раздевалке и сказала, что отчикает ему краник, если он еще раз вытащит его из трусов в твоем присутствии.

– Чего-о-о? – недоверчиво закашлялась Катя. – Откуда ты?..

– Подслушал наших, пока они трепались на кухне, – довольно усмехнулся Захар. – Был, кстати, страшный скандал, потому что пацан после этого начал писаться в постель. Твою маму вызывали к директору, но она невозмутимо пожала плечами и сказала, что ей бы не пришлось прибегать к таким радикальным способам донести информацию, если бы они сами приняли необходимые меры.

Катя снова расплакалась. Только на этот раз от смеха! Боже, а она-то все не могла понять, чего этот Паша вдруг начал пялиться на нее с таким ужасом? А он, оказывается, боялся лишиться своих колокольчиков!

На душе у нее потеплело. Мама, конечно, не идеальная… Но до чего важно знать, что она никогда не даст свою дочку в обиду!

Катя и сама не заметила, как так вышло, что ее голова опустилась Захару на плечо. Он осторожно приобнял ее, и это было, как… надеть любимый свитер. Заварить какао с огромной порцией взбитых сливок и тертого шоколада. Или накрыться теплым пледом, пока на улице падает снег. Он, кстати, и правда падал.

Переплетя ноги и тесно прижавшись друг к другу, они умиротворенно смотрели в окно. Теперь, когда они больше не были в ссоре, Кате столько всего хотелось рассказать Захару! О челлендже, фисташковых пончиках в кофейне у метро, планах на Новый год, новых мемах, мечтах о победе… Но вместо этого она просто его поцеловала.

А он поцеловал ее в ответ.

То, что случилось дальше, было совсем не так, как бывает в кино. Немного неуклюже и ужасно неловко поначалу, но так горячо и искренне, что Катя с кристальной ясностью поняла – никогда и ни с кем больше она не сможет быть так близка, как здесь и сейчас. С Захаром.

Его руки были везде. Гладили, обнимали, щекотали… Его губы прижимались к ее губам и ловили ее смех, когда щекотка становилась невыносимой. Собирали каждую смешинку поцелуями, будто драгоценную росу. И Катя таяла, таяла, таяла… Становилась в его руках чем-то расплавленным и бесконечным.

В какой-то момент они оба начали задыхаться. Нежность вспыхнула страстью, и Захар притянул ее ближе, усадив к себе на колени. Поцелуи стали требовательнее, но Катя и не подумала отстраниться. Она охотно отвечала на них, чувствуя, как от каждого движения его губ и языка по телу прокатываются горячие сладкие волны.

Не прерывая поцелуя, Захар схватился за край ее футболки и потянул наверх.

– Стой… – запаниковала Катя. – Погоди.

Захар тут же остановился, но на то, чтобы оторвать взгляд от полоски обнаженной кожи на Катином животе, времени потребовалось несоизмеримо больше. Он выглядел так, словно эта невозможность коснуться, поцеловать и даже посмотреть причиняла ему почти физическую боль.

– Ты передумала? – его голос звучал хрипло. Наверное, он даже не осознавал, что его большой палец все еще поглаживает ее сквозь футболку. – Все нормально. Наверное, прошло еще слишком мало времени, а я набросился на тебя и… Господи, прости, ладно? Я…

Катя замотала головой еще до того, как он закончил. Она не хотела, чтобы он останавливался. И совсем не думала о Мише, потому что прошлое наконец-то осталось в прошлом, и теперь с ней рядом был именно он, Захар! Но просто… Наверное, было бы лучше, если бы они выключили свет, и он не увидел… ее всю. Маленькую грудь. Нежную складочку на животе. Родинки… Что, если ему не понравится, что у нее так много родинок? Что, если…

– Катя, – тихо позвал Захар, взяв ее лицо в ладони.

Как вообще можно сказать о таком вслух?

– Ты не обязана делать это только потому, что этого хочу я. – Он легонько потерся носом о ее нос и шумно выдохнул. – Это имеет смысл… только если ты тоже меня хочешь. Здесь. – Он провел пальцем по ее обнаженному животу над резинкой шортов. – И здесь. – Ладонь Захара легла ей на грудь – прямо напротив сердца.

Он был таким спокойным и надежным, так бережно с ней обращался… Как вообще можно было его не хотеть? Как можно было чего-то рядом с ним стесняться?

Катя обняла Захара за шею и, приблизив губы к уху, еле слышно шепнула:

– Вдруг тебе не понравится? – Она зажмурилась. – Потому что я – это я, и я такая…

– Катя! – он выдохнул ее имя так, словно в жизни не слышал ничего более абсурдного. Закрыл глаза и, зарычав, куснул ее за шею. Совсем не больно, но чертовски возбуждающе. Катя слегка поерзала, чувствуя, как внутри разгорается желание, и Захар, стиснув ее бедра, прошептал: – Мне понравится. Черт, мне очень-очень понравится. – Захар осторожно приподнял ее лицо за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. – Но только потому, что ты – это ты.

Он закрыл глаза, откинул голову назад, и Катя поцеловала его в губы. В щеки. В глаза. В лоб. Поцеловала всюду, куда смогла дотянуться, а потом остановилась, тяжело дыша, и отодвинулась на расстояние вытянутой руки. Захар не шевелился. Его руки лежали по обе стороны от тела, спокойные и расслабленные, предоставляя Кате возможность решить самой, как далеко она хочет зайти.

Катя схватилась за край футболки и потянула ее вверх, представляя в воображении, как эротично будет выглядеть, но, как назло, застряла головой в узкой горловине и нелепо затрепыхалась, пытаясь выбраться. Захар, рассмеявшись, подался вперед и спас ее из плена, а Катя закрыла руками лицо, пылая от смущения. Господи, какая она…

– …удивительная, – шепнул Захар, целуя ее пальцы. – Ты уди-ви-тель-на-я. Только ты можешь заставить меня корчиться одновременно и от возбуждения, и от смеха.

Он тоже снял с футболку. Сдернул ее одним движением, и Катя, раздвинув пальцы, осторожно окинула одним глазом его тело.

– Иди ко мне, – шепнул Захар.

Когда Катя подвинулась ближе, он опрокинул ее на спину и опустился на колени между ее ног. Его взгляд скользил по ее телу, и жар, который в них разгорался, был красноречивее любых слов.

Они целовались.

Они снимали друг с друга оставшуюся одежду и белье и снова смеялись, когда нога Захара застряла в джинсах, и он затряс ею в воздухе, пытаясь избавиться от штанины. Они были собой. Наверное, поэтому, в тот момент, когда он лег сверху, Катя не почувствовала ни страха, ни стыда. Только свет и огонь, который был в глазах Захара, в его прикосновениях и у Кати внутри…