Глава 13

Я знала, что это однажды случится, но все равно оказалась не готова. В моей идеальной картинке мира бабушка должна была жить настолько долго, чтобы застать мое окончание вуза, погулять на свадьбе, понянчить внуков…

Но все пошло не по плану. Из-за меня. Той, что оставила женщину одну, вынудила ее делать мою работу. Сейчас, вспоминая почти окончившееся лето, я не могла не думать о том, что недостаточно много помогала бабуле, мало уделяла ей времени. Погрязнув в своих чувствах, не заметила, как самый родной в мире человек чахнет на глазах и медленно тянется к земле.

«Она умирает из-за меня!», — мысль съедала меня живьем, разъедала изнутри кислотой, душила.

Так прошел сентябрь. В смятениях и боли. Она почти не приходила в себя, когда я омывала ее теплой водой, с любимым ею ароматом лаванды. Не открывала глаза, когда я кормила ее разваренной в кашу едой. Устало вздыхала, когда мне приходилось менять женщине утки, крутить на постели, чтобы не осталось пролежней.

Это был ад… Жуткий и беспощадный. Ад, в который я своими руками погрузила самую лучшую и невинную женщину во Вселенной. Ад, который я заслужила, но не Она…

— …Я съездил, договорился в вузе, у тебя не будет проблем, — Семен приходил постоянно, но я почти никогда не слышала его голоса. Мои собственные, жуткие, осуждающие мысли кричали чертовски громко. — В любой момент ты можешь?

С губ сорвался нервный истерический смех, впервые с начала трагедии я взглянула в лицо Семену:

— Серьезно? Ты думаешь, меня это хоть сколечко волнует?

Он растерялся. Кто знает, что такого мужчина увидел в моем лице, но глаза его стали вдруг не просто печальными, а переполненными тревогой. Против воли он крепко сжал мои щеки ладонями, не давая ни уйти, ни отвернуться:

— Должно волновать. Ведь рано или поздно это закончится, и тебе придется возвращаться в реальный мир. А ты, кажется, погружаешься все глубже и глубже в себя…

— «Это закончится?!» Ты хочешь сказать: она скоро умрет? Желаешь смерти бабушке? — я опешила, ком застрял в горле. Отряхнувшись из последних сил, я неосознанно размахнулась и оставила на щеке Семена алый след. Он не шелохнулся, лишь прикрыл глаза и потер переносицу, будто смертельно устал. — Пошел вон. Понятно?!

— Я не это хотел сказать, Катюш… Ты же знаешь, я очень люблю бабушку Тосю. Просто… — сглотнув ком, он вдруг распахнул веки и стрельнул в меня черной дробью осуждения. Грозный голос рычал: — Ты никого к себе не подпускаешь почти уже месяц. Почему я не могу помочь? Разве можно самой поднимать тяжелую женщину? Да и не ешь ничего, уже видеть нечего. В тень превратилась! За что ты себя так наказываешь?

Отшагнув назад, я обняла себя руками, чтобы унять бесконечную дрожь:

— Уходи, Семен. Прошу тебя… Умоляю…

— Не надо все делать самой, — несмотря на мой тон, он вдруг заговорил нежно и вкрадчиво. — Ты не одна. Я с тобой. Позволь разделить все хлопоты… Ты не заслужила такого тяжелого испытания, Катюш.

— Семен, — мой шепот звучал пугающе истерично. Нагнувшись к мужчине, я затараторила: — Ты разве не понимаешь? Я во всем виновата! Я! Она умирает из-за меня, понимаешь? Не будь я эгоисткой, думающей только о своих нуждах, она бы жила еще много-много лет… Я должна была прийти сразу после речки домой, обещала ей… Но вместо этого развлекалась. Бросила ее одну… Который раз.

— Ей девяносто, Катерина, — стоял на своем Семен. Сейчас он больше напоминал строгого отца, чем заботливого парня. — Это больно, да. Но время беспощадно. И оно пришло.

— Нет… — зажав уши руками, я не хотела слышать его оправданий, они были бессмысленные. Я сама себя не прощала. — Вина только на мне. И я сделаю все, что потребуется. Все, что бабушка захочет!

***

В то утро двадцать шестого сентября я задремала не на кушетке у постели бабушки, как обычно, а на деревянном полу, нежно прижавшись щекой к холодной костлявой ладони. Вспоминала, как прикосновение этой ладони когда-то будило меня в садик, школу… Солнце ударило по лицу резкими утренними лучами, когда вдруг что-то нежно щекотнуло кожу головы.

Я резко испуганно подорвалась. Дезориентированный, сонный взгляд не сразу осознал, что происходящее — реальность. Бабушка, поглаживающая мои волосы, лежала в полном сознании и весело улыбалось. Ее взгляд был удивительно ясным и осознанным, будто месяц позади мне лишь приснился.

— Катерина, — грозно, в своей любимой манере, протянула она, — ты чего рыдаешь? Не померла ж еще, в сознании…

А я не могла остановиться. Слезы пережитой боли, накопленного отчаянья и чувства вины изливались нескончаемым градом. Я глядела на нее и не могла наглядеться. Целовала и не могла нацеловаться. Обнимала и не могла наобниматься.

— Хватит, задушишь, — мягко выпутавшись из объятий, она указала на кухню. — Пойди-ка лучше чай нам завари. Тот, что с малиной неделю назад приносила… Мне понравился.

— Ты все помнишь? — от счастья, что ад позади, сердце трепетало, а улыбка никак не могла сойти с губ. — Порой казалось, что мы так далеко друг от друга… И тебя уже нет рядом.

— А как же? Слышала и буду слышать. Я всегда рядом, что бы ни случилось, — она слабо подмигнула и тут же закашлялась, выдавая свое немощное состояние. — Иди, дочка, иди… Поговорить надо. Дело важное… Время пришло.

Я убежала, впопыхах накрывая поднос со всевозможными сладостями. Женщина же, сделав пару глотков при моей помощи, вдруг посерьезнела и замолчала на долгие минуты, словно собираясь с мыслями.

— Мне осталось совсем немного, — заявила она, и мое сердце разбилось, разлетелось на мелкие осколки, больно разрезающие тело на части. Ведь часть меня наивно рассчитывала, что худшее уже позади, а впереди долгая безоблачная жизнь. Как раньше. — Не спорь. Я чувствую. Глупо отвергать здравый смысл… И перед тем, как все случится, ты должна мне кое-что пообещать.

— Ты не умрешь так рано, — заверила я ее, но под гнетом давления все же кивнула. — Все, что скажешь, бабуля. Любое твое желание! Может, приготовить чего-то особенного? Или посадить твой любимый сорт редиса? О, знаю! У нас в теплице «сладкие» розы все еще не отцвели…

— Угомонись, заведенная! — качнув головой, бабушка тяжело вздохнула. — Знаешь, что если пообещаешь, но не выполнишь, то Бог тебя не простит? И я не прощу, Катюша. А еще мертвые мать с отцом тоже. Клятва близкому на смертном одре ровна клятве Богу.

— Что ты такое говоришь?.. К чему все это… — я растерялась, поерзала на месте и отхлебнула чая, смачивая пересохшие губы. — Я слов на ветер никогда не бросаю, ты же знаешь.

— Значит, пообещай, что исполнишь последнюю и единственную мою к тебе просьбу. Без лжи и утаиваний. Без сомнений, на полном доверии, — довлеющий тон заставлял нервничать. Бабушке явно было трудно говорить, и даже простое моргание приносило физическую боль, заставляя вздрагивать от нее. Она все еще казалась слишком слаба для бесед, и все же никто не мог остановить ее энтузиазм. Желая поскорее утихомирить бабулю, я уверенно кивнула. Тогда она продолжила: — Когда Семен сделает тебе предложение стать его женой, то ответишь «да» и никогда его не бросишь. Станешь примерной женой и его правой рукой. Поняла?

Я опешила, поперхнулась воздухом. В горле что-то неприятно запершило. Сжав его руками, все никак не могла вернуть голос. Но когда эмоции стихли, я было решила, что бабушка подшутила:

— Очень весело. Я не люблю его, ты же знаешь. Вот когда-нибудь я встречу того самого и…

— Любовь эта ваша… Кому она нужна? Придет со временем! Он тебе нравится, не спорь. Надёжный, видный, рукастый мужик. С ним мне тебя оставить не страшно. Лучше него ты никого не найдешь, — выдержав паузу, она прижала меня к стенке ультиматумом: — Обещай. Я жду.

— Но… — непрошенные слезы снова пеленой встали перед глазами. — Почему именно это? Может я пообещаю, что буду хорошо учиться и закончу вуз с красным дипломом?

— Ты умная, — фыркнула женщина. — И так закончишь с красным дипломом. А если нет, кому он нужен?

— Тогда, — я нервно кусала губы, бегая глазами по комнате, пока мысли до боли пытались найти другой вариант. — Что не стану употреблять наркотики? Спиртное? Курить сигареты? Ни обману никого? Ничего не украду?

— Кого ты обидишь, горе мое? Ты у меня наивная до дурости, это тебя каждый встречный обидеть сможет. Я же тебя нежным цветком воспитала, как не от мира сего. Поэтому тебе Семен и нужен. Защитит от злых людей, — женщина слабо рассмеялась, от чего ее ослабленное тело задрожало.

— Бабуль… — мой жалобный взгляд пытался вымолить у нее пощады. — Прошу, не надо… Ты делаешь мне больно.

Я бы могла сказать «нет». Любой другой человек на моем месте сделал именно так и отмахнулся от странной просьбы выжившей из ума старушки. Или согласился, нагло солгав, дабы успокоить женщину, а после сделать по-своему… Но не я. Она была моим всем. Отцом, матерью и бабушкой. Подругой и соратником. Когда родители погибли, она с огромным трудом добилась опеки и жизнь положила, чтобы дать мне все необходимое. Возила на море, покупала хорошую одежду и ограждала от проблем…

Она поручила мне освежевать кур — я не смогла. Я подвела ее. И никогда больше не смогу этого сделать. Никогда больше не скажу «нет».

Неожиданно для себя я поняла, что интересы бабушки стоят выше моих собственных. Она была важнее всего мира.

— Обещай, — более агрессивно требовала она. — Обещай, Катерина!

Тяжелый вздох и легкие словно напрочь опустели, как и я сама. Опустив взгляд, поморщившись, я вдруг подумала: «Он ведь вряд ли предложит мне брак. Я просто перестану видеться с Семеном и не дам ему такой возможности!».

— Ладно, — с тяжелым сердцем и надорванной душой, я перешагнула через себя и вопящий внутри голос разума: «Нет! Только не Семен!». — Обещаю тебе, бабуль. Обещаю, потому что люблю тебя больше жизни!

— И я тебя, Катерина… Больше жизни. Поэтому и делаю это, запомни, — она расплылась в такой счастливой улыбке, что в душе моей потеплело. Но вдруг снова стала серьезной: — Помни, солжешь, с того света тебя достану!

После чая, моя посуду, я размышляла над тем, как вернусь к бабушке и уговорю ее поменять свою просьбу, а может и вовсе забрать ее обратно. Это ведь полный вздор! Просить такое от внучки за гранью добра и зла.

Вернувшись обратно в комнату, я снова застала бабушку без сознания.

Двадцать шестого сентября, той же ночью, ее не стало. А утром ее безжизненное тело предали земле рядом с родителями.

***

Земля еще оказалась теплая, а небольшой уютный палисадник пестрил всевозможными цветами. У бабушки была легкая рука, только у нее эти волшебные растения цвели так долго. Только в ее саду я ощущала себя главной героиней сказки, окутанная чарующими сладкими ароматами.

В конце сентября было уже свежо, но именно в день похорон солнце светило невообразимо сильно. Поминки все еще шли. Устав от бесконечных наигранных плачей соседок-бабуль, разрывающих и без того ноющую душу, я спряталась там, где бабушка казалась все еще живой и невредимой.

— Что ты делаешь? — я вздрогнула, когда позади послышался мужской голос. Но не обернулась, продолжая заниматься делом.

— Астры пересаживаю, — ровно произнесла я без единой эмоции. Словно в доказательство своих слов, я погладила пальцами, обтянутыми перчатками, причудливо изогнутые малиновые, белые и розовые лепестки.

Недолгое молчание и Семен напряженно спросил:

— Зачем?..

— Не знаю… — слишком резко ответила, сглатывая ком рыданий в горле. — Просто так надо.

Я знала почему. Последним, кто трогал астры, была бабушка. Мне казалось, что прикасаясь к ним, я ощущаю ее запах, касание рук и даже как сквозняк шепчет хриплым севшим женским голоском: «Катерина»…

— А зачем переоделась? — я ощутила, как изучающий взгляд скользнул по моему телу. В нем не было ничего сексуального, меня просто пытались разгадать, как сложную теорему. Только вот все оказалось проще, чем думал мужчина:

— В черном платье заниматься с цветами, которые вырастила Она, это как-то… Неправильно? Поэтому я одела другое, светлое. — «Он считает, что ты окончательно сошла с ума!», — фыркнул внутренний голос, тогда я решила не мелочиться и добить Семена окончательно: — Тут кажется, что бабушка еще жива. И всегда будет.

Тяжелый вздох и мужчина присел рядом на припыленную черной влажной землей скамью из поддонов:

— Ты ведь знаешь, что она всегда будет рядом.

— Угу, — я кратко кивнула, но все равно не повернулась. Казалось, что если встречусь с ним взглядом, то разревусь.

— Бабушка Тося любила тебя больше всего на свете, Катюш, — ласково протянул Семен. Горячая, как раскалённая печь, ладонь упала на мою кисть. Я вздрогнула, отряхнулась и вскочила на ноги, оставляя астры в земле.

— Может, сдай она меня после смерти родителей в детский дом, подольше прожила, — со злостью стянув тесные перчатки, я раздраженно откинула их в самый угол. — Знаешь, отец бабушки Тоси прожил до ста, а я сделала все, чтобы укоротить ее век… Думаю, в конце она вообще жалела, что взвалила на себя воспитание такой непутевой внучки!

— Бред, — Семен встал, застывая передо мной непроглядной горой, закрывающей проблески солнца. Как бы я не избегала мужчину, все же нашим взглядам пришлось встретиться. — Она часто говорила, что ты и твое воспитание мотивируют ее шевелиться, следить за здоровьем… Ты всегда была ее самым главным сокровищем. — он замер, пытаясь что-то поймать своими черными глазами в моем лице. Но не прошло и пяти минут, как мужчина напряженно произнес: — Теперь это — твой дом. Ты всегда можешь прийти и поностальгировать. Может, даже пожить тут какое-то время, если это поможет прийти в себя.

— Нет, — резко махнув головой, я словно сбивала летящие в меня острые стрелы. — Я его продам. Слишком больно даже дышать этим воздухом. Слишком тяжело… Да и деньги с продажи пригодятся в городе для учебы, — с последнего я нервно рассмеялась. Кто бы мог подумать, что жизнь в краткие сроки перевернется с ног на голову? Я бы хотела оставить дом бабушки себе, как напоминание о семье, которая у меня когда-то была. Но даже мысль об этом заставляла заживо сгорать в океане страданий. Находиться здесь значило снова и снова вспоминать жизнь, которой никогда больше не будет.

— Собралась возвращаться? — резкий вопрос и что-то внутри меня предупреждающе вздрогнуло. Спрятав руки за спиной, сжав пальцы в кулаки, я напряженно кивнула. — И, когда?

— В самое ближайшее время, — не стала лгать я. — Соберу вещи и в путь. Не могу тут оставаться. Этот дом… Так много воспоминаний в нем! Нечем дышать!

Играя желваками, Семен зарылся руками в карманах. То ли искал что-то, то ли пытался скрыть нахлынувшие эмоции.

— И, — он пытался казаться расслабленным, но вместо этого звучал словно угрожающе, — тебя по-прежнему ничего тут не держит? Никто? Вот вообще?!

«Только бы он не сказал ЭТО, — молила я про себя, пока глаза в испуге расширились, а сердце больно забилось в груди с утроенной скоростью. — Только бы не успел!».

— Ничего. Никто, — на дрожащих ногах я резко развернулась на пятках в сторону выхода, мечтая скорее сбежать прочь от боли и… Семена. От обещаний, что была вынуждена дать. От самой себя. Но мужская рука крепко обхватила мое запястье, не давая этого сделать. Я дергалась, вырывалась, но будто сильнее от этого увязала. — Отпусти. Я серьезно! Это уже не смешно!

— А мне вообще не весело… — запыхавшийся, решительный, но нервный Семен вдруг выдохнул клуб горячего пара из распахнутых губ. После чего выпустил мою руку. Инстинктивно я обернулась, чтобы посмотреть, с чем связана такая щедрость, и поперхнулась кислородом. Он стоял на одном колене, протягивая мне синюю бархатную коробочку, внутри которой сверкало кольцо с огромным квадратным прозрачным камнем. — Катюш…

— Нет! — голос больше походил на писк раненного животного, а не на человеческий. Я подавила детское желание зажмуриться, зажать уши руками и начать напевать детскую песенку. — Ты уверен в том, что делаешь? Подумай десять раз!

— Все было ясно с первой минуты, как я тебя увидел, — его черные глаза впивались в мои так жадно, словно пытаясь загипнотизировать. Покачиваясь от головокружения, я дрожала от новой порции накатывающихся рыданий. — Ты — это все, что мне нужно.

— Сомневаюсь, — с губ сорвался нервный смешок, а по виску скользнула капля пота. — Это летнее наваждение, Семен. Уверена, не пройдет и недели после моего отъезда, как ты забудешь…

— «Забудешь»… — с раздражением фыркнул тот, чуть крепче сжимая пальцами коробочку. — Думаешь, я не пытался? Думаешь, не вижу, как ты на меня смотришь?

— Как? — удивилась я, неосознанно делая шаг назад, давя желание сбежать вон, как ребенок. Но тут же лик бабушки перед глазами заставил остановиться.

«Ты обещала, Катя! Обещала ей!», — напомнила себе я.

— В том-то и дело, что никак… — он вдруг стал чернее тучи, между бровей залегла глубокая морщина. С трудом вынырнув из своих мыслей в реальность, он вдруг усмехнулся кончиками губ. Мои подруги, наверняка, в обморок бы от этого упали. — Но то, что произошло на том берегу реки, заставило меня задуматься, что чувства переменчивы. Да, сейчас ты не любишь меня, но пройдет время и…

— Семен! — воскликнула я, пытаясь призвать к его благоразумию. — Ты вообще себя слышишь? Одумайся!

Но он не слышал. В тот момент казалось, что мужчина сошел с ума. Именно таким он казался с помутившимся зрачками и напряженными скулами.

— Я нужен тебе. Ты осталась одна. Тебе нужна помощь, — он сглотнул тяжелый ком. — И… Ты полюбишь… Со временем.

— Семен… — глазами, заплаканными и продрогшими, я молила его не говорить тех слов, что уже не воротишь. Не заставлять меня исполнить последнюю просьбу бабули.

— Ты выйдешь за меня? — прозвучало, как выстрел среди ясного неба.

Я замерла. Мир вокруг словно прекратил движение. Глупо, но на плече словно ощущался вес бабушкиной властной руки. Волосы у правого уха защекотали кожу от потока ветра, принесшего мне слова: «Ты обещала!..». Конечно, это было воображение.

Зажмурившись, что есть мочи, я прикрыла глаза руками и протерла их так сильно, что после появились черные круги. Время текло невообразимо быстро и медленно одновременно.

— Да, — губы двигались, но слов не было слышно. Пульс битами отбивал в ушах. — Я выйду за тебя. Семен. Выйду…

Тишина. Ответа не было. «Может, мне все причудилось?», — с надеждой распахнув веки, я все же увидела застывшего с кольцом Семена. На его лице отражалось такое искреннее удивление, что на секунду меня это даже рассмешило.

— Ты… — его язык вяз, речь перестала быть связной, — Уверена?

«Нет!», — кричала я про себя, но внешне натянула маску равнодушия:

— Да.