Глава 16

Аминэт Погода сканирует мою жизнь. Её бросает из крайности в крайность. В этот раз нас накрыл полярный циклон. С крыш капает, на дорогах – слякоть и серый, подтаявший снег. В мастерской, однако, царит летнее тепло и невероятная, предпраздничная суета. До Нового года остались считанные дни, а заказы сыплются как из рога изобилия. Мы с девчонками работаем на износ, но настроение – победное. После ярмарки и статьи в газете ко мне приходит своеобразная известность. Теперь заказывают не только молодые мамы, но и модные краснодарские бутики, прося чего-то «в милом, душевном стиле». Я стою над столом, выкраиваю сложный узор для нового комплекта «Зимний лес». Дверной колокольчик звякает особенно нервно. Не оборачиваюсь, кричу по привычке: «Входите! Если с заказом, заполните бланк на столе!» В ответ – тишина. И настороженное молчание, повисшее в воздухе. Я оборачиваюсь. В дверях, ссутулившись, в мокрой от снега куртке, стоит Сталик. Мой младший. Тот, что отмахнулся в самом начале словами: «Разбирайтесь сами». Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно видит впервые. Любопытный взгляд скользит по жёлтым стенам. По стеллажам, заваленным рулонами тканей. По гудящим машинкам. По девушкам, снующим с рулонами и ножницами, по готовым изделиям на полках. В больших чёрных глазах не просто интерес – шок. – Сталик… – выдыхаю я, откладывая ножницы. Сердце громко колотится. Страх, надежда, боль – всё смешивается в один клубок. – Что случилось? – Ничего, – бормочет он, делая пару шагов внутрь. Он выглядит потерянным, совсем мальчишкой, а не восемнадцатилетним парнем. – Я… я проходил мимо. Решил зайти. Разве можно обмануть материнское сердце? Сын врёт. Он специально пришёл. После многих месяцев молчания. Людмила, видя моё состояние, уводит девушек вглубь мастерской, оставляя нас одних в импровизированной «зоне приёма», у входа. – Садись, – предлагаю, указывая на стул. Сама устраиваюсь напротив, стирая с пальцев следы мела. Руки дрожат. Он садится, неловко сжимая ладони коленями. Молчит, осматривается. – У тебя тут… – Сталик осторожно подбирает слова, – серьёзно. Я согласно киваю. – Да. Работаем. – Я видел тебя в газете, – признаётся он, наконец, поднимая на меня глаза. В них нет осуждения, как у сестры. Есть смятение. И любопытство. – Папа… папа тогда весь вечер ругался. Ломал всё в кабинете.Мам… – он произносит это слово впервые за много месяцев. От услышанного ёкает внутри. – Почему ты не вернулась домой? Он же звал. Обещал простить. Всё было бы как раньше. Как раньше… Слова, звучащие приговором. Страшный сон, в который меня настойчиво пытаются вернуть. – Как раньше, Сталик? – спрашиваю я тихо. – Ты хочешь, чтобы я вернулась к мужу, который предал меня? Променял на подругу дочери? Что дальше? Через десять лет он захочет жену ещё моложе? Я буду нянькаться с детьми внучки? Он краснеет, опускает глаза. Ему стыдно. Не за меня. За отца. – Но… папа обеспечивает нас всех! У нас дома, машины, деньги! А тут, – он обводит рукой вокруг, – ты пашешь в этой конуре, как проклятая… – Я честно работаю, – перебиваю его стальным голосом. – Сама. И мне не стыдно. Здесь… – я обвожу рукой мастерскую, – в мастерской, я дышу свободно. Занимаюсь тем, что любою. Здесь я – человек, а не послушная вещь. Он молчит, переваривая мои слова. Понимаю, что для него это непросто. С одной стороны – годы промывки мозгов, образ отца-добытчика, хозяина жизни. С другой – то, что он сейчас видит своими глазами. Мою уверенность. Моё дело. Взгляд матери, в котором нет и тени рабской покорности. – Марем сказала, что ты выбрала это… вместо нас, – шепчет он с детской обидой. – Марем соврала, – резко обрываю я. – Она поставила меня перед выбором. Или вы, или моя свобода. Я не могла выбрать рабство. Даже ради вас. Прости, если можешь. Слёзы выступают у меня на глазах. Я не смахиваю их. Пусть видит, насколько мне больно. Он смотрит на мои слёзы, и его собственное лицо искажается от внутренней боли. – Я не осуждаю его, – вдруг выпаливает он. – Он – отец! Но и тебя не осуждаю. Я не знаю, кто прав. Вы оба словно с ума сошли. И мне между вами шиздец как тяжело. В его словах нет ни злобы, ни гнева. Есть усталость. Растерянность молодого человека, втянутого во взрослую войну, которой он не понимает. – Мне не нужно, чтобы ты его осуждал, Сталик, – говорю мягко. – Мне нужно, чтобы ты хотя бы попытался меня понять. Я не хотела разрушать семью. Я решила спасти себя. Потому что, если бы осталась, позволила бы себя окончательно растоптать. Он кивает, всё ещё не глядя на меня. – Его новая жена… она… – он мнётся, подыскивая слова. – Дура полная. Только и может, что ныть, фотки подружек разглядывать, да подарки выпрашивать. Бабушка её ненавидит. Папа вечно злой. Живём, как на вулкане. Он говорит это без злорадства. Констатируя факт. В его словах я слышу то, о чём догадывалась. «Счастливая» новая жизнь Накара во многом держалась на старой умелой жене. Женщине, с которой кроме постели было о чём поговорить. Он купил себе не любовницу, а проблему. И мои дети видят это. – Мне жаль, – искренне говорю я. – Жаль, что вы оказались в этой ситуации. – Тебе не страшно жить здесь? Одной? – спрашивает он, разглядывая моё лицо. Честно признаюсь: – Страшно. Каждый день. Но это страх за дело, не за себя. Боюсь подвести тех, кто от меня зависит. Это совсем другое чувство. Более чистое. Он встаёт, подходит к полке, берёт в руки одного из моих лоскутных волков. – Круто сделан. Как живой. Потом поворачивается ко мне. В пытливых глазах – недетское выражение. – Ладно… я, пожалуй, пойду. Учёба там… В воздухе висит напряжение. Для первого раза слишком много информации для размышления. Знаю сына. Ему нужно время. – Хорошо, – поднимаюсь. – Сталик… Спасибо, что зашёл. Он кивает, уже направляясь к выходу. На пороге останавливается. – Мам… – снова называет меня так. – Я… я, наверное, ещё зайду. Если можно. Сердце сжимается от щемящей нежности. – Можно, – шепчу чуть слышно. Боюсь разреветься. – В любое время. Он уходит. Я стою и смотрю на захлопнувшуюся дверь, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но это не слёзы отчаяния. Это слёзы облегчения. Сталик ещё не простил бросившую семью мать. Не простил. Не принял мою сторону. Но пришёл. Увидел. Услышал. И не отвернулся. Он протянул между нами хрупкий, тонкий, как паутинка, мостик. И я хватаюсь за него всеми силами израненной души. Людмила тихо подходит, протягивает бумажную салфетку. – Всё нормально, Аминэт Амировна? – Всё хорошо, Люда, – улыбаюсь я сквозь слёзы. – Всё будет хорошо. Вытираю слёзы. Глубоко вдыхаю запах ткани и дерева – запах свободы, победы. Подхожу к своей машинке. Надо работать. Жить. И надеяться, что хрупкий мостик выдержит напряжение. Что однажды по нему ко мне придут не только сын, но и внуки.