Глава 27

От лица Дианы

Меня заперли в моей комнате. Охранник стоял у двери, не давая выйти. Окна заколочены. Я была в клетке, ожидая приговора.

Прошло несколько часов с тех пор, как Джамал застал меня с Хасаном в подвале. Несколько часов, которые показались вечностью. Я сидела на кровати, обняв колени, и дрожала всем телом.

Что он со мной сделает? Убьет сразу или будет мучить? Отдаст на растерзание семье? Каждый вариант был ужаснее предыдущего.

Я пыталась собрать мысли, понять, как объяснить произошедшее. Но как объяснить то, что выглядит как измена? Как доказать невиновность, когда меня застали с поцелуем врага на губах?

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Вошла Айшат, и лицо ее светилось торжеством.

— Ну что, шлюха? — усмехнулась она. — Допрыгалась?

Я молчала, глядя на нее с ненавистью.

— Думала, что такая умная? Что сможешь обвести Джамала вокруг пальца? — продолжала она, подходя ближе. — А оказалась обычной похотливой сукой, которая не может держать ноги закрытыми.

— Я ничего не делала, — прошептала я.

— Не делала? — расхохоталась Айшат. — Я своими глазами видела! Ты сидела рядом с пленником, как влюбленная дура! Кормила его, поила! А потом целовалась!

— Это он меня поцеловал! Я не хотела!

— Конечно не хотела, — язвительно протянула она. — Все шлюхи так говорят. "Я не хотела", "он меня заставил", "это недоразумение". Но факты говорят сами за себя.

Она наклонилась ко мне, и я почувствовала запах ее духов — тяжелый, приторный.

— Знаешь, что меня больше всего радует? — прошептала Айшат. — То, что я наконец избавлюсь от тебя. От русской шлюхи, которая украла место в моем доме.

— Ты специально привела Джамала в подвал, — поняла я вдруг. — Ты знала, что я там. Следила за мной.

Айшат расплылась в улыбке.

— Конечно знала. Думаешь, охрана не докладывает мне о твоих ночных прогулках? Я ждала подходящего момента. И когда увидела, что ты опять спустилась к пленнику, поняла — время пришло.

— Ты подстроила все, — выдохнула я, чувствуя, как накатывает волна ужаса.

— Я просто использовала твою доброту, — поправила она. — Ты сама себя погубила, дурочка. Твоя жалость к врагу стала твоим приговором.

Она выпрямилась и направилась к двери.

— Готовься. Через час начнется суд. Вся семья соберется. Марьям, родственники Джамала, старейшины. Все увидят, какая ты шлюха. Все услышат твой приговор.

— Айшат, — позвала я, когда она уже собиралась выйти.

— Что?

— Ты не боишься кармы? Не боишься, что все это вернется к тебе?

Она засмеялась — холодным, жестоким смехом.

— В нашем мире не существует кармы. Существует только сила. А у меня она есть. У тебя — нет.

Дверь закрылась, оставив меня одну с предчувствием неминуемой беды.

Я встала и подошла к зеркалу. Посмотрела на свое отражение. Бледное лицо, красные глаза, синяк на щеке от удара Джамала. Я выглядела как приговоренная.

И, возможно, так и было.

Через час за мной пришли двое охранников. Грубо схватили за руки и повели по коридору. Я не сопротивлялась. Какой смысл?

Нас спустились в большой зал на первом этаже. Там уже собралась вся семья. Марьям сидела в главном кресле, лицо суровое. Рядом — несколько старых мужчин, которых я видела впервые. Старейшины клана.

Айшат стояла у стены с триумфальной улыбкой. Тимур прятался за ней, глаза полные страха и непонимания.

И Джамал. Он сидел напротив Марьям, и на лице его не было никаких эмоций. Каменная маска, за которой пряталась ярость.

Меня поставили в центр зала, как на эшафоте. Все смотрели на меня с осуждением, презрением, любопытством.

— Диана, — начал один из старейшин, седой мужчина с длинной бородой. — Ты обвиняешься в измене мужу. В осквернении семейной чести. В связи с врагом клана.

— Я невиновна, — сказала я твердо, хотя голос дрожал.

— Свидетели говорят иное, — продолжал старейшина. — Твоего мужа и его первую жену застали тебя в подвале с пленником. В халате. В близком положении.

— Я просто давала ему воды! — выкрикнула я. — Он умирал от жажды!

— Воды? — усмехнулась Марьям. — И для этого нужно было сидеть рядом с ним на полу? Целоваться?

— Это он меня поцеловал! Я не хотела!

— Конечно не хотела, — язвительно бросила Айшат. — Просто случайно оказалась в подвале. Ночью. В халате. Рядом с полуголым мужчиной.

Зал засмеялся. Жестокий, издевательский смех людей, которые уже вынесли приговор.

— Джамал, — обратился старейшина к моему мужу. — Что скажешь ты?

Джамал медленно поднялся. Подошел ко мне так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Я видел своими глазами, — сказал он холодно. — Видел, как моя жена целовалась с врагом. Видел, как она сидела рядом с ним, как касалась его.

— Джамал, пожалуйста, — прошептала я. — Поверь мне. Я ничего не делала.

— Ты опозорила меня, — продолжал он, не слушая. — Опозорила мой дом. Мою семью. Весь клан.

— Нет...

— МОЛЧАТЬ! — рявкнул он так, что я вздрогнула. — Ты потеряла право голоса!

Он развернулся к старейшинам.

— Я требую справедливости. Требую наказания по законам предков.

— И какое наказание ты требуешь? — спросил главный старейшина.

— Смерть, — произнес Джамал, и слово упало как топор. — Она должна умереть за измену.

Зал замер. Даже Айшат перестала улыбаться, поняв серьезность момента.

— Смерть — это серьезное наказание, — медленно сказал старейшина. — Ты уверен?

— Абсолютно.

— Но у тебя нет прямых доказательств связи. Только поцелуй.

— Этого достаточно! — взорвался Джамал. — Верная жена не целуется с врагами! Не ходит к ним ночами! Не кормит их!

— Может, дать ей шанс? — неожиданно вмешалась Марьям. — Пусть докажет верность.

Все посмотрели на старуху с удивлением.

— Как? — спросил старейшина.

— Клятвой на Коране, — ответила Марьям. — Если она невиновна, пусть поклянется. А мы посмотрим, солжет или нет.

Принесли Коран. Священную книгу положили на стол передо мной.

— Положи руку на книгу, — велел старейшина. — И поклянись, что не изменяла мужу.

Я подошла к столу на дрожащих ногах. Положила руку на потертую обложку Корана. Книга была теплой под ладонью.

— Клянусь Аллахом, — начала я, — что я не изменяла Джамалу. Не была с Хасаном как с мужчиной. Только давала ему воду и хлеб из жалости.

— Она лжет! — закричала Айшат. — Я видела! Они целовались!

— Он меня поцеловал! — повторила я отчаянно. — Я не хотела этого!

— Довольно, — остановил спор старейшина. — Клятва дана. Теперь решать Джамалу.

Все посмотрели на моего мужа. Он стоял, сжав кулаки, лицо исказилось от внутренней борьбы.

— Джамал, — тихо сказала я. — Посмотри мне в глаза. Ты же знаешь, что я не способна на измену.

Он поднял на меня взгляд. И в его глазах я увидела боль. Такую страшную боль, что сердце сжалось.

— Я не знаю, на что ты способна, — прошептал он. — Думал, что знаю. Но ошибся.

— Ты не ошибся! Я та же самая! Я люблю тебя!

— Не смей, — процедил он сквозь зубы. — Не смей говорить о любви после того, что сделала.

— Я ничего не делала!

— ТЫ ЦЕЛОВАЛАСЬ С НИМ!

— ОН МЕНЯ ПОЦЕЛОВАЛ!

Мы стояли друг напротив друга, и между нами была пропасть, которую невозможно было преодолеть.

— Джамал, — снова вмешался старейшина. — Вынеси свое решение.

Он молчал долго. Очень долго. А потом сказал слова, которые разрушили мой мир:

— Казнь. Завтра на рассвете. Побитие камнями по традиции предков.

Зал взорвался одобрительным гулом. Марьям кивнула с удовлетворением. Айшат расплылась в улыбке.

А я упала на колени, чувствуя, как рушится все. Жизнь, надежда, будущее. Все, что я пыталась построить в этом доме.

— Уведите ее, — велел Джамал, отворачиваясь. — И пусть готовится к смерти.

Меня подняли под руки и потащили обратно в комнату. Я не сопротивлялась. Не плакала. Просто шла как зомби, понимая — завтра я умру.

За то, что проявила человечность. За то, что пожалела врага. За то, что не смогла быть жестокой в мире, где жестокость — единственный способ выжить.

В комнате меня оставили одну. Я легла на кровать и закрыла глаза.

Завтра рассвет. Завтра камни. Завтра конец.

Но почему-то вместо страха я чувствовала только усталость. Такую глубокую, всепоглощающую усталость.

Может, смерть — это избавление? Избавление от этого ада, в котором я оказалась.

Может, мама ждет меня там, на том свете. И мы наконец обнимемся без боли и слез.

Эта мысль согрела душу. И я заснула, не боясь завтрашнего дня.

Потому что хуже, чем сейчас, уже быть не могло.