Глава 30

От лица Дианы

Первое, что я поняла в этом каменном гробу — время перестало существовать.

Не было часов. Не было окон, через которые можно было бы следить за движением солнца. Только тусклый свет масляной лампы, которую Магомед оставил мне на неделю, и тьма, когда я гасила фитиль, экономя керосин.

Я считала удары своего сердца. Вдохи и выдохи. Попытки уснуть и пробуждения, которые не приносили облегчения, потому что реальность была хуже любого кошмара.

Меня похоронили заживо. Вот что сделал Джамал. Он не убил меня камнями, но убил по-другому — медленно, методично, выкачивая из меня жизнь по капле за каплей.

Я сидела на холодном каменном полу, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как безумие подкрадывается ко мне на мягких лапах. Оно шептало мне, что легче сдаться. Что проще перестать бороться и просто раствориться в этой тьме.

Справедливость — это миф, которым убаюкивают детей. В реальном мире есть только сила и слабость. Палач и жертва. И выбора между ними не существует — его делают за тебя еще до твоего рождения.

Эта мысль пульсировала в висках, разъедала остатки здравомыслия. Я родилась жертвой. Дочерью алкоголика и битой матери. Выросла жертвой. Вышла замуж за палача. И даже смерть моя будет смертью жертвы — незаслуженной, несправедливой, бессмысленной.

День третий.

Дверь со скрежетом распахнулась.

Я вздрогнула, обернулась. В проеме стоял Джамал. Массивный силуэт на фоне вечернего света. Лицо в тени, но я чувствовала его взгляд — тяжелый, обжигающий.

Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. Мы остались одни в этой каменной клетке.

— Вставай, — приказал он холодно.

Я попыталась подняться, но ноги не слушались. Три дня на холодном полу, почти без еды, превратили меня в развалину.

— Я... не могу, — прошептала я.

Он подошел, схватил за волосы и рывком поднял на ноги. Боль пронзила кожу головы, вырвав из меня вскрик.

— Можешь, — процедил он сквозь зубы. — Когда захочешь — сможешь все.

Он развернул меня лицом к стене и прижал всем телом. Я чувствовала каждый дюйм его мускулистого торса, жар его кожи сквозь тонкую ткань платья.

— Джамал, пожалуйста... — начала я.

— Заткнись, — рявкнул он, и рука его обхватила мое горло. — Не смей говорить. Ты потеряла право голоса в ту секунду, когда распахнула ноги перед врагом.

— Я не...

Пальцы сжались сильнее, перекрывая воздух.

— Что я сказал? Молчать!

Я закрыла глаза, задыхаясь. Мир поплыл перед глазами. Сердце билось где-то в горле, пытаясь выбраться наружу.

Он отпустил, и я судорожно глотнула воздух. Закашлялась, согнулась пополам.

— Ты спас мне жизнь, — выдавила я сквозь кашель. — Зачем? Чтобы мучить?

Джамал развернул меня к себе. Глаза его горели — яростью, болью, чем-то еще, чего я не могла разобрать.

— Я спас тебя, потому что не хочу жить с мыслью, что убил невиновную, — прорычал он. — Но я не знаю, виновна ты или нет. Пока не знаю. И до тех пор, пока не найду доказательств — ты останешься здесь. Моей пленницей. Моей игрушкой.

— Твоей игрушкой? — переспросила я, чувствуя, как накатывает волна ярости. — Я не вещь!

— Нет? — усмехнулся он. — А кем ты была все это время? Женой? Не смеши. Ты была тем, чем я тебя сделал. Моей собственностью. И то, что ты, возможно, целовалась с другим мужчиной, не отменяет этого факта.

Он толкнул меня на матрас в углу комнаты. Я упала на спину, и он навис надо мной, придавив своим весом.

— Знаешь, что самое худшее? — прошептал он, склонившись к моему уху. — Я все еще хочу тебя. Даже зная, что ты, возможно, изменила. Даже ненавидя тебя всей душой. Мое тело помнит каждый твой стон, каждый изгиб. И оно требует тебя.

Я почувствовала, как он твердеет, прижимаясь к моему бедру.

— Нет, — выдохнула я. — Джамал, не надо. Не так.

— Не так? — он засмеялся — жестко, без капли веселья. — А как надо, Диана? По-любви? С нежностью? Эти времена прошли. Теперь я буду брать тебя так, как захочу. Когда захочу. И ты не смеешь отказывать.

Его рука скользнула под мое платье, грубо задрала подол. Пальцы впились в бедро, оставляя синяки.

— Стой! — я попыталась оттолкнуть его, но он был слишком силен. — Ты делаешь мне больно!

— Хорошо, — прошипел он. — Пусть болит. Пусть ты чувствуешь хоть каплю той боли, которую причинила мне.

Он разорвал мое белье одним рывком. Ткань затрещала, больно царапнув кожу.

Любовь и ненависть — две стороны одной медали. Они питают друг друга, переплетаются так тесно, что невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.

Я видела это в его глазах. Ярость и желание. Ненависть и страсть. Он хотел причинить мне боль и одновременно — овладеть мной так, чтобы я никогда не забыла, кому принадлежу.

— Джамал, — прошептала я, и в голосе моем дрожали слезы. — Не делай этого. Не превращай нас в животных.

Он замер. Всего на секунду. Смотрел на меня, и что-то промелькнуло в его взгляде — сомнение? раскаяние?

Но потом снова опустилась маска холодной ярости.

— Поздно, — выдохнул он и поцеловал меня.

Это был не поцелуй — это было наказание. Губы его впились в мои с такой силой, что я почувствовала металлический привкус крови. Зубы прикусили нижнюю губу, язык ворвался в рот, не спрашивая разрешения.

Я пыталась не отвечать. Пыталась остаться безучастной, каменной. Но тело предавало меня. Оно помнило его прикосновения, помнило, как он умел доводить меня до безумия.

И когда его рука скользнула между моих бедер, я невольно застонала.

Он почувствовал мою реакцию и усмехнулся в поцелуй.

— Вот так-то, — прошептал он. — Твое тело знает, кому принадлежит. Даже если мозг пытается спорить.

Пальцы его проникли внутрь — грубо, без подготовки. Я вскрикнула от боли и удовольствия, смешанных воедино.

— Мокрая, — констатировал он, двигая пальцами медленно, мучительно медленно. — Твое тело меня хочет. Как бы ты ни притворялась.

— Я... не притворяюсь, — выдавила я сквозь сжатые зубы. — Я ненавижу тебя.

— Ненавидь, — он добавил еще один палец, растягивая меня. — Ненавидь сколько влезет. Это не помешает мне трахнуть тебя так, что ты забудешь свое имя.

Он вынул пальцы, и я услышала звук расстегиваемого ремня. Ткань джинсов зашуршала, падая на пол.

А потом он вошел в меня одним резким толчком.

Я выгнулась от боли и шока. Он был слишком большой, я была недостаточно готова. Тело сопротивлялось, сжимаясь вокруг него.

— Больно? — прорычал он в мое ухо. — Хорошо. Пусть болит.

Он начал двигаться — жестко, глубоко, без капли нежности. Каждый толчок отдавался болью внизу живота, но вместе с болью приходило что-то еще. Темное, постыдное удовольствие.

Боль и наслаждение переплетаются в точке, где разум сдается, а тело берет контроль. Там нет морали, нет правильного и неправильного. Только животная страсть, которая сжигает все на своем пути.

Я ненавидела себя за то, что мое тело отвечало на его прикосновения. Ненавидела за то, что влага между бедер делала его движения легче. Ненавидела за то, что где-то глубоко внутри начинала разгораться знакомая пульсация.

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет...

— Да, — прорычал он, ускоряясь. — Кончи для меня, шлюха. Покажи, как сильно твое тело меня хочет.

Его рука скользнула между нами, пальцы нашли ту точку, от прикосновения к которой я всегда теряла разум.

— Джамал, не надо... — я пыталась сопротивляться, но он не слушал.

Он гладил меня там круговыми движениями, одновременно входя в меня так глубоко, что касался самого чувствительного места внутри.

Удовольствие накатило волной, смывая остатки сопротивления. Я застонала — долго, протяжно, срываясь на крик.

— Вот так, — выдохнул он удовлетворенно. — Именно так. Кончи на моем члене, пока я трахаю тебя.

И я не смогла сдержаться. Оргазм разорвал меня изнутри — острый, почти болезненный. Я кричала, царапая его спину ногтями, извиваясь под ним.

Он ускорился, движения стали рваными, неконтролируемыми. Еще несколько толчков — и он замер, изливаясь внутрь меня с глухим рычанием.

Мы лежали, тяжело дыша. Его вес придавливал меня к матрасу. Я чувствовала, как его семя вытекает из меня, горячее и липкое.

В этом и заключается самая жестокая правда — тело может предавать душу. Оно может хотеть того, кого разум ненавидит. Может получать удовольствие от боли. И нет ничего более унизительного, чем осознание собственного предательства.

Джамал поднялся, поправил одежду. Посмотрел на меня сверху вниз — на мое растрепанное платье, разведенные ноги, влагу между бедер.

— Запомни это чувство, — сказал он холодно. — Запомни, как твое тело сдалось мне, даже когда ты пыталась сопротивляться. Это и есть правда, Диана. Ты моя. Всегда была моей. И даже если ты изменила — это ничего не изменит.

Он направился к двери.

— Джамал, — позвала я хрипло. — Ты спас мне жизнь. Но не простил. Я права?

Он остановился, не оборачиваясь.

— Да. Я спас тебя, потому что не хочу сомневаться в собственном решении. Но прощение... прощение ты должна заслужить. Доказать, что была невиновна.

— Как? Как я могу доказать то, чего не было?

— Не знаю, — он открыл дверь. — Это твоя проблема, не моя.

Он вышел, и щелкнул замок, оставив меня одну в темноте.

Я лежала на матрасе, чувствуя, как дрожит все тело. Между ног ныло — от боли и от того, что он сделал со мной.

Я ненавидела его. Ненавидела всей душой за то, что он заставил меня почувствовать.

Но больше всего я ненавидела себя. За то, что кончила. За то, что мое тело отреагировало на его прикосновения, как и раньше.

За то, что где-то глубоко внутри, в самом темном углу души, я хотела, чтобы он вернулся.

Любовь, смешанная с ненавистью, — самое токсичное чувство. Оно разъедает изнутри, превращая человека в раба собственных эмоций. И единственный способ освободиться — уничтожить один из компонентов. Либо любовь, либо ненависть. Но что, если они слились настолько, что их уже невозможно разделить?

Я свернулась клубком на матрасе и заплакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли по щекам, капали на грубую ткань.

Джамал спас меня. Но не простил.

Он держал меня как пленницу. Брал силой. Унижал.

И я не знала, что хуже — умереть под камнями или медленно умирать здесь, в этом доме, теряя себя по кусочкам с каждым его визитом.

Потому что он вернется. Я знала это. Он придет снова. И снова. И снова.

И каждый раз будет забирать у меня что-то. Частичку гордости. Частичку себя.

До тех пор, пока от меня не останется ничего, кроме пустой оболочки, которая знает только одно — она принадлежит Джамалу.

Даже если он ее ненавидит.