Глава 31

От лица Дианы

Я проснулась от тошноты.

Резкой, накатывающей волной, которая скрутила желудок в тугой узел и подняла желчь к горлу. Я едва успела перевернуться на бок, прежде чем меня вырвало прямо на каменный пол.

Ничего не было в желудке — только вода и жёлтая горечь. Тело содрогалось от спазмов, выворачивая наизнанку то, чего там давно не осталось.

Когда приступ закончился, я лежала на боку, тяжело дыша. Пот покрывал лоб холодной плёнкой. Во рту — металлический привкус крови и желчи.

Это уже третье утро подряд.

Я вытерла губы дрожащей рукой и медленно села. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна.

Три недели. Или четыре? Я потеряла счёт дням с тех пор, как Джамал привёз меня в этот горный дом. Три или четыре недели в каменной клетке, где время перестало иметь значение.

Он приезжал дважды за это время. Оба раза брал меня — жестко, почти жестоко. Оба раза уезжал, не сказав ни слова. Оставлял меня на грязном матрасе с его семенем, стекающим по бёдрам, и болью между ног.

А теперь — тошнота. Каждое утро. Как часы.

Я прижала руку к животу и закрыла глаза.

Нет. Только не это. Всё что угодно, но только не это.

Но тело не лгало. Оно знало правду раньше, чем разум был готов её принять.

Я беременна.

От мысли об этом меня выворачивало сильнее любой тошноты. Мурашки пробежали вдоль позвоночника, заставив вздрогнуть всем телом.

Беременна. От Джамала. От человека, который держит меня в заточении. Который берёт силой. Который считает меня изменницей.

Жизнь зарождается в самых тёмных местах. В боли, в ненависти, в отчаянии. Она прорастает, как трава сквозь асфальт, несмотря ни на что. И ты не можешь выбрать, хочешь ты этого или нет. Жизнь просто берёт и случается.

Я провела рукой по плоскому ещё животу. Там, внутри, в темноте моей утробы, росло что-то. Крошечное, незаметное. Но живое.

Ребёнок Джамала.

Слезы навернулись на глаза, но я не дала им пролиться. Слёзы кончились давно. Осталась только горечь, которая разъедала душу изнутри.

Что я скажу ему? Как объясню?

Он не поверит. Решит, что это от Хасана. Решит, что я действительно изменила, и теперь ношу ублюдка врага под сердцем.

И убьёт меня. Медленно. Мучительно. Вспорет живот и вырвет ребёнка голыми руками, потому что в его мире честь важнее любой жизни.

Страх — это не эмоция. Это физическое ощущение. Он живёт в животе, холодный и тяжелый, как проглоченный камень. Он пульсирует с каждым ударом сердца, отравляя кровь. Он шепчет: "Ты умрёшь. И твой ребёнок умрёт вместе с тобой."

Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. Но тело не слушалось. Оно тряслось, как в лихорадке, хотя в комнате было тепло.

Дверь со скрежетом открылась.

Магомед вошёл с подносом. Хлеб, сыр, вода. Та же еда, что он приносил каждые два дня.

Он посмотрел на меня, на лужу рвоты на полу, и нахмурился.

— Ты больна? — спросил он без особого интереса.

Я покачала головой, не доверяя голосу.

— Хреново выглядишь, — констатировал он, ставя поднос на пол. — Ешь. Джамал велел следить, чтобы ты не сдохла.

Он направился к двери, но я остановила его:

— Магомед.

Он обернулся, удивлённо приподняв бровь. Я редко с ним разговаривала.

— Что?

— Мне нужно... — я сглотнула, подбирая слова. — Мне нужен тест. Тест на беременность.

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание, в котором можно было расслышать биение моего сердца.

Магомед медленно повернулся ко мне. Глаза его сузились.

— Что ты сказала?

— Тест на беременность, — повторила я тверже. — Я думаю, что беременна.

Он смотрел на меня так, словно я отрастила вторую голову.

— От кого? — спросил он холодно.

— От Джамала, — ответила я, встречая его взгляд. — От кого же ещё?

— От Джамала? — он засмеялся — коротко, без веселья. — Или от того ублюдка в подвале, которого ты кормила?

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я не была с Хасаном. Никогда. Клянусь.

— Твои клятвы гроша ломаного не стоят, — отрезал он. — Но Джамалу надо знать. Пусть сам решает, что с тобой делать.

Он вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

Я осталась одна с ужасом, растекающимся по венам ледяной волной.

Правда — это оружие. В зависимости от того, кто её держит, она может спасти или убить. И когда ты говоришь правду тому, кто не хочет её слышать, ты подставляешь горло под нож.

Три дня.

Три дня я провела в ожидании, которое медленно съедало меня изнутри. Каждый шорох за дверью заставлял подпрыгивать. Каждый скрип — замирать в ожидании удара.

Тошнота не проходила. Каждое утро я просыпалась и блевала желчью. Каждый день чувствовала, как тело меняется — грудь наливается тяжестью, соски становятся болезненно чувствительными, низ живота тянет тупой, ноющей болью.

Жизнь росла внутри меня. Безжалостная, упрямая жизнь, которая цеплялась за существование, несмотря на весь этот ад.

И я не знала, хочу ли я, чтобы она продолжала расти. Или лучше было бы, если бы она просто... исчезла.

Материнский инстинкт — это не любовь с первого взгляда. Это медленное осознание, что ты больше не принадлежишь себе. Что внутри тебя зародилось что-то, что будет требовать, забирать, высасывать из тебя всё до последней капли. И ты не знаешь, готова ли ты отдать то, чего у тебя и так почти не осталось.

На четвёртый день приехал Джамал.

Я услышала рёв двигателя за окном. Хлопок двери машины. Тяжёлые шаги по каменным ступеням.

Замок щёлкнул, и дверь распахнулась.

Он стоял на пороге — огромный, мрачный, с лицом, высеченным из камня. В глазах его горел огонь, который обещал боль.

— Беременна? — рявкнул он вместо приветствия.

Я встала с матраса на дрожащих ногах. Подняла подбородок, пытаясь выглядеть сильнее, чем была на самом деле.

— Да.

Он вошёл внутрь и захлопнул дверь. Пространство комнаты сжалось, когда он приблизился. Воздух стал тяжёлым, густым от его ярости.

— От кого? — спросил он холодно. Слишком холодно.

— От тебя.

— Врёшь.

— Не вру, — я шагнула к нему. — Джамал, это твой ребёнок. Ты же знаешь...

— Я не знаю ни хрена! — взорвался он, и рука его взметнулась.

Я инстинктивно отшатнулась, закрыв лицо руками. Но удар не последовал.

Джамал стоял, сжав кулак в воздухе. Дышал тяжело, рвано. Смотрел на меня с такой ненавистью, что я почувствовала, как внутри всё сжалось в комок.

— Ты была с ним, — прошипел он сквозь зубы. — С Хасаном. Я видел. Видел, как ты сидела рядом с ним. Как кормила его. Как он целовал тебя.

— Он меня поцеловал! Я не хотела!

— Не хотела? — он засмеялся — страшным, надломленным смехом. — Тогда почему ты ходила к нему? Каждую ночь, как шлюха, которая не может без члена?

— Я давала ему воду! Он умирал!

— И за это он трахнул тебя? Как благодарность?

— Он меня не трогал! — закричала я, и слёзы наконец прорвались. — Клянусь тебе, Джамал! Он меня не трогал! Этот ребёнок от тебя! Только от тебя!

Он схватил меня за горло и прижал к стене. Пальцы сдавили трахею, перекрывая воздух.

— Докажи, — прорычал он мне в лицо. — Докажи, что это мой ребёнок.

Я хрипела, пытаясь вдохнуть. Мир плыл перед глазами. Сердце билось где-то в висках, отбивая панический ритм.

— Как? — выдавила я. — Как я могу доказать?

Он отпустил, и я рухнула на пол, хватая ртом воздух. Кашляла, давилась, чувствуя, как в горле першит и саднит.

Джамал стоял надо мной, и я видела, как в его глазах борются ярость и сомнение.

— Сколько недель? — спросил он наконец.

— Четыре, — прошептала я, массируя шею. — Может, пять. Я не знаю точно.

Он присел на корточки передо мной. Схватил за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза.

— Если окажется, что это не мой ребёнок, — сказал он медленно, отчеканивая каждое слово, — я вспорю тебе живот. Вырву ублюдка своими руками. И скормлю собакам. Понятно?

Меня затрясло. От страха, от ярости, от отчаяния.

— Это твой ребёнок, — повторила я в третий раз. — И когда он родится, ты сам это увидишь.

— Если ты доживёшь до родов, — бросил он, вставая.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

— Магомед будет привозить тебе еду для беременных. Витамины, молоко, всё, что нужно. Ты будешь есть. Будешь пить. Будешь беречь себя. Не потому что мне не всё равно на тебя. А потому что если это действительно мой ребёнок — он должен родиться здоровым.

— А если это твой ребёнок, — спросила я, поднимаясь на ноги, — ты отпустишь меня?

Он обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Нет. Даже если это мой ребёнок, ты всё равно целовалась с другим мужчиной. И за это ты заплатишь. Каждый день до конца жизни будешь платить.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Я стояла посреди комнаты, обхватив живот руками, и чувствовала, как внутри всё рушится.

Надежда — самая жестокая из всех эмоций. Она заставляет тебя цепляться за соломинку, когда ты уже тонешь. Она шепчет "может быть", когда реальность кричит "никогда". И когда она умирает, она оставляет после себя пустоту, которую ничем не заполнить.

Я легла на матрас и свернулась клубком. Положила руку на живот, где под кожей билась новая жизнь.

— Прости меня, малыш, — прошептала я в темноту. — Прости, что привела тебя в этот мир. В эту тьму. В этот ад.

Но ребёнок молчал. Он просто рос. Медленно, упрямо, превращая моё тело в сосуд для своего существования.

И я не знала, что страшнее — родить этого ребёнка и смотреть, как Джамал всю жизнь будет искать в его чертах доказательства моей измены.

Или не родить вообще.

Быть матерью — это не только любовь и нежность. Это ещё и ужас. Ужас того, что ты несёшь ответственность за жизнь, которую не просил создавать. Ужас того, что ты можешь всё испортить. Ужас того, что мир, в который ты приводишь своего ребёнка, может быть слишком жестоким для него.

Недели тянулись в вязкой, мучительной медлительности.

Джамал больше не приезжал. Магомед привозил еду — теперь разнообразную, питательную. Молоко, творог, мясо, фрукты. Витамины в блистерах. Всё, что нужно беременной женщине.

Но не привозил надежды. Не привозил ласкового слова. Не привозил вестей о том, что Джамал поверил мне.

Я ела, потому что должна была. Пила, потому что тело требовало. Берегла себя, потому что внутри меня рос ребёнок, который не виноват в том, что его родители разрушали друг друга.

Живот начал округляться. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я видела. Чувствовала.

По ночам я прижимала ладонь к животу и разговаривала с тем, что росло внутри.

— Ты там? — шептала я. — Слышишь меня?

Никакого ответа. Только тишина и моё собственное дыхание.

— Я не знаю, что будет дальше, — продолжала я. — Не знаю, поверит ли мне твой отец. Не знаю, доживу ли до твоего рождения. Но я хочу, чтобы ты знал... я не хотела, чтобы ты появился на свет вот так. В ненависти и подозрениях.

Живот молчал. Но мне казалось, что там, в темноте, что-то слушает.

— Если ты родишься, — шептала я, — я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Даже если сама буду несчастна. Даже если твой отец никогда меня не простит. Я буду любить тебя. За нас двоих.

Любовь к ребёнку — это не выбор. Это приговор. Она приходит медленно, незаметно. Сначала ты думаешь о нём как о проблеме. Потом как о части себя. А потом понимаешь — он уже важнее тебя. И ты готова умереть, лишь бы он жил.

Я не знала, когда это произошло. Но в какой-то момент страх за себя превратился в страх за него.

За крошечное существо, которое цеплялось за жизнь внутри меня.

И я поняла — неважно, поверит мне Джамал или нет. Неважно, что будет со мной.

Важно только одно — этот ребёнок должен родиться. Должен жить.

И я сделаю всё, чтобы так и вышло.

Даже если это будет стоить мне всего.