Глава 4

Ночь в горах пахнет так, что даже мёртвого вытащила бы из могилы - смесь дыма, хвои и сырости. Сижу у окна, курю, ствол лежит поперёк коленей. Каждую пару минут взгляд в темноту - чую кожей, где может быть опасность. Не потому, что боюсь. Я давно перестал бояться. Просто у меня в комнате спит Надя. И мысль, что кто-то суется за ней, держит меня в таком тонусе, что челюсти сводит.

Она спит беспокойно, даже здесь. Дёргается, иногда тихо вздыхает, будто что-то давит на грудь. Я знаю, что - воспоминания. Эти два грёбаных месяца в доме моего отца изломали её изнутри. И я всё это время видел. Видел, как она пыталась спрятать синяки под длинными рукавами, как молчала, когда он хватал её за горло при всех. И в тот момент, когда она падала на колени на мраморный пол, чтобы собрать осколки бокала, который он специально ронял, я уже знал - украду. И плевать, что это будет стоить моей жизни.

Я снова затягиваюсь, пепел сыплется на пол. Мозг мотает одно и то же: отец уже в бешенстве.

Он не терпит потерь. А тут я выдрал у него женщину. Не проститутку, не кого-то из прислуги, а жену.

Его «собственность». Это удар по его власти. Значит, пойдёт до конца.

Чую, что искать начнут уже сегодня днём. Значит, каждое моё действие должно быть просчитано. Мы должны исчезнуть глубже, чем этот лес, глубже, чем его люди могут сунуться. Но сейчас - ночь. И есть несколько часов, когда всё затихло, когда можно просто смотреть на неё.

Оборачиваюсь.

Она лежит на боку, лицо наполовину спрятано в подушке, волосы растрепались. Даже так, во сне, у неё между бровей залегла морщинка. Всё внутри рвётся разгладить её пальцами, успокоить, сказать, что всё, она под моей защитой. Но знаю, что слова не лечат. Лечит только время. И я это время ей дам.

Я гашу окурок, встаю, бесшумно прохожу к кровати. Сажусь рядом, опираясь на ладони, и какое-то время просто смотрю. У меня руки чешутся дотронуться, но я помню, как она вздрагивала, когда к ней подходил отец. Всё, что я буду делать, должно быть по её согласию. Не потому, что я святой - нет, чёрт, я далеко не святой. Просто я не хочу, чтобы она хоть на секунду перепутала меня с ним.

Аслан?.. - она открывает глаза, сонно щурится. Голос тихий, хрипловатый. - Ты не спишь?Не могу, - отвечаю честно.

- Тут слишком тихо. Ненавижу тишину. В ней всегда что-то прячется.

Она чуть приподнимается на локте, смотрит в мою сторону. И этот взгляд - без страха. Да, с осторожностью, но без ужаса, который я видел в первый день. Это уже что-то.

Ты всё время будешь сторожить? - спрашивает она.А ты думала, я позволю, чтобы кто-то подобрался? - усмехаюсь криво. - Нет, Надя. Я живу, пока ты жива. Всё просто.

Она молчит, но я вижу, как в глазах что-то меняется. Не знаю, что именно, но это похоже на признание - Я могу тоже подежурить... - начинает она, но я перебиваю.

Можешь. Лечь обратно и поспать. Мне хватит твоего дыхания, чтобы помнить, зачем я всё это делаю.

 Она не спорит, ложится, но уже не отворачивается. И я ловлю себя на том, что не могу перестать на неё смотреть.

Утро вырывает меня из сна запахом кофе. Крепким, густым, обволакивающим. Но вместе с ним - что-то ещё. Её запах. Тёплый, почти невесомый аромат кожи, перемешанный с дымом от камина и чем-то едва уловимым, что можно почувствовать только тогда, когда держал женщину в руках всю НоЧЬ.

Я откидываюсь на спину, медленно открываю глаза. Сначала вижу пляшущие отблески огня на потолке, потом разворачиваю голову - и она там. У плиты. Босая, с чуть взъерошенными волосами, в моей рубашке. Рукава закатаны выше локтей, рубашка свисает свободно, а джинсы обтягивают её бёдра, подчёркивая изгибы.

Я замираю, не спеша, просто позволяю себе смотреть. Видели бы сейчас отцовские шавки они бы сдохли от одной мысли, что его «святыня» спит в моей постели и готовит мне завтрак в моей одежде. И от того, что она теперь пахнет мной, пропитана мной, как глоток крепкого алкоголя, который невозможно выветрить.

Она что-то тихо напевает себе под нос. И этот звук, мягкий и непринуждённый, почти сбивает с толку. Будто мы не в заброшенной хижине, скрываясь от погони, а в какой-то другой, нормальной жизни, которой у нас никогда не будет.

- Ты что, решила меня накормить, а потом убить? - бурчу, скидывая одеяло и подходя ближе.

Сажусь за стол, лениво откинувшись на спинку стула, но взгляд с неё не убираю.

А чем тебе моя готовка не угодила? - она оборачивается, приподняв бровь. Голос без прежней осторожности, в нём уже есть лёгкая игривость, которой я раньше не слышал.

• Не знаю, ещё не пробовал, тянусь за кружкой, которую она ставит рядом. Беру глоток.

Горячо, горько, как я люблю. - Но пахнет лучше, чем вся жратва в доме отца.

Кладу кружку обратно, обхватывая её ладонями. - Ладно, можешь остаться.

Она качает головой, но уголки губ предательски дёргаются. Мы оба помним, чем закончилась ночь. Это чувствуется во всём - в том, как она чуть дольше, чем нужно, держит мою руку, когда ставит передо мной тарелку. В том, как её взгляд на секунду опускается к моему рту, прежде чем вернуться к моим глазам.

Я замечаю, что она сегодня не прячется, не дёргает край рубашки. Даже наоборот - когда садится напротив, делает это естественно, без той скованности, которая была раньше. Она знает, что я смотрю. И не отводит взгляда.

После завтрака я иду проверять периметр. Каждый шорох, каждый треск ветки заставляет пальцы сильнее сжимать рукоятку пистолета. В горах всё слышно, всё читается. Если будут лезть - я узнаю за сотню метров.

Возвращаюсь через час. Она у камина, подкидывает дрова. Волосы в беспорядке, щёки румяные от жара. И мне нужно усилие, чтобы просто пройти мимо, а не подойти и не втащить её к себе на колени.

• Чисто, - говорю. - Но это пока.

 - Значит, мы в безопасности? - она поднимает на меня глаза.

В безопасности мы будем, когда он сдохнет, - отвечаю, и в груди поднимается знакомая волна злости. - А до этого - нет.

Я сажусь на стул, начинаю чистить оружие. Надя наблюдает, не отрываясь.

Тебя это не пугает? - спрашиваю, заметив её взгляд.Что именно?Что я могу убить без колебаний.

Она немного думает, потом отвечает:

- Пугает. Но ещё больше пугает, что без тебя я бы уже была мертва.

Чёрт. Эти слова бьют сильнее, чем пуля. Я поднимаю глаза, и мы какое-то время просто смотрим друг на друга. В горле пересыхает.

- Иди сюда, -- говорю тихо.

Она встаёт, подходит. Я кладу пистолет на стол, беру её за запястья, притягиваю ближе. Чую её запах - дым от камина, кофе, и что-то её личное, тёплое.

- Я не дам тебя в обиду, - говорю, и каждое слово - как присяга. - Если кто-то сунется, я убью. Если ОН суется, я убью его медленно.

Она не отвечает, просто кладёт ладонь мне на щёку. И это - хуже пытки. Потому что мне хочется, чтобы она любила меня так же дико, как люблю её я.

• Пойдём к речке, - говорю, резко вставая. - Здесь слишком жарко, мозги плавятся.

Речка внизу, вода холодная, как лёд. Она смеётся, когда я подхватываю её на руки, чтобы перенести через камни. Этот смех ломает мне все обороны. Чёрт с ним, с планом. Я ставлю её на землю, но руки не убираю.

Аслан…. - она чуть хмурится, но не отталкивает.Я не трону тебя, если не захочешь, - говорю. - Но я сдохну, если не смогу тебя касаться.

Она смотрит прямо в глаза, и я вижу в них не страх. Интерес, осторожность, но не страх. И это даёт мне право наклониться и коснуться губами её виска Она не отстраняется. И этого достаточно, чтобы внутри меня что-то сорвалось с цепи.

Вечером мы сидим у камина. Она в кресле, я на полу, спиной к стене, автомат рядом. Снаружи ветер гонит запах хвои.

Думаешь, он далеко? - спрашивает она.Нет. Думаю, уже близко.Тогда что мы будем делать?Мы будем жить. Каждый день. И если он сунется - он умрёт. Всё просто.

Она молчит, а я слышу, как у неё ровнеет дыхание. И понимаю, что вот так - тишина, тепло, её присутствие - это лучшее, что у меня было за всю жизнь.

Но внутри всё равно сидит зверь. Зверь, который ждёт момента, чтобы разорвать глотку тому, кто смеет нас тронуть.