Глава 16 · Между жизнью и смертью

Сначала я расслышал грохот колес. Меня трясло и время от времени подбрасывало, хотя подо мной лежало что-то мягкое. Каждый толчок отдавался болью под левой лопаткой. Плечо тоже ныло, но беспокоило куда меньше.

Хуже было с дыханием. Вдохнуть полной грудью не получалось, даже малый вдох давался с трудом и болью. Я попытался открыть глаза, но сумел лишь немного разомкнуть веки.

Надо мной покачивался темный потолок коляски. Сбоку мелькало окно, за ним небо и ветви деревьев. Значит, я еще не помер. Во всяком случае, пока жив.

Напротив, на втором диванчике лежал Ленька. Бледный, с закрытыми глазами. Рубаха на боку потемнела от крови, но повязка была свежей, а не та, которую я накладывал.

Рука Грекова свесилась к полу и дергалась на каждой колдобине.

Выходит, нас обоих погрузили в коляску. А на козлах сидел кто-то еще. Кто, интересно?

Неужто старая карга? Нет, Черкасовой наши тела были без надобности. Да и не перевязывала бы она Леньку. Добить могла, бросить на дороге тоже, но затащить нас в экипаж и уложить на диваны генеральша, даже если бы захотела, то не осилила бы.

Лошади прибавили скорости, коляску закачало сильнее. Я хотел позвать Леньку, но язык распух и прилип к небу. Перед глазами опять поплыли серые круги. Еще раз попробовал вдохнуть и от боли снова отрубился.

В следующий раз очнулся от боли, когда меня кантовали. Кто-то держал под плечи, кто-то под колени. Спина горела, но даже заорать я не смог, выдавил лишь слабый стон.

— Осторожнее! — послышался знакомый голос. — Под левую руку не дави!

Надо мной было вечернее небо, потом показались лица моих парней: перепачканный сажей Семен, Данила с рассеченной бровью. На мгновение мелькнули Васятка и Гришата с фонарями.

Свои. Значит, они нас нашли. Может Ленька перед тем, как отключиться, сумел подать знак. А может, Хан привел парней по нашему следу. Мой пернатый друг меня бы точно отыскал.

— Гриша глаза открыл! — радостно завопил Васятка.

— Не тряси, — огрызнулся Семен с тревогой в голосе. — Держите ровнее. Даня, выше ноги!

Нас занесли в какой-то двор, затем в дом. Сквозь полуприкрытые веки я разглядел лицо Афанасьева, да и голос его узнал.

— Живой? — спросил он.

— Дышит, Андрей Павлович, только крови Гришка много потерял, — ответил Семен.

— В дом его, только осторожно. Доктор скоро будет. И Леню несите сюда, кровати приготовлены.

Пришла уверенность, что все будет хорошо.

Мы у своих, Афанасьев поднимет на ноги лучших врачей Ставрополя.

Может, еще и поживем…

— Сюда, на кровать, — услышал я незнакомый мужской голос. — На бок не поворачивайте. Погодите, я подведу простынь. Вот так.

Кто-то осторожно подложил валик под голову. Я успел увидеть в свете лампы тревожное лицо Андрея Палыча и снова отключился.

Черт знает, сколько времени я снова провел в беспамятстве. Когда сознание начало возвращаться, первым, что услышал, был плеск воды. Следом донесся глухой стук паровой машины. В лицо ударили колючий зимний ветер, запах угольного дыма и морской соли.

И тогда вдруг понял, что я не пришел в сознание, как подумал поначалу, а провалился в очередное горячечное видение. Похоже, это был очередной вещий сон. Смотрел на все будто бы со стороны, а не глазами конкретного человека. Видел все и сразу, словно наслаждался фильмом в кинозале.

Зима. Черное море.

Над низкой береговой линией висели тяжелые тучи. Редкие огни на суше дрожали и едва виднелись сквозь снежную крупу. Где-то там находился Батум. И отчего-то я точно знал, что сейчас январь 1878 года.

Я оказался на борту турецкой винтовой канонерки «Интибах». Название всплыло само, вместе с кучей других сведений, которых я раньше знать не мог. Водоизмещение сто шестьдесят три тонны. Деревянный корпус длиной чуть больше сорока метров и шириной без малого семь. Под палубой колотилась одноцилиндровая паровая машина. Больше восьми-девяти узлов эта посудина дать не могла. Зато несла две 102-миллиметровые пушки и одну 57-миллиметровую.

Только не понимал, откуда я все это знаю и почему вообще наблюдаю во сне за турецким кораблем.

Канонерка стояла на рейде Батума, слегка разворачиваясь к волне. Матросы кутались от ветра, расчетов у орудий не было. Вахтенный время от времени всматривался в темную воду и горизонт, но тревоги не намечалось. Он нес обычную вахту. По крайней мере, так все и выглядело.

Сам я не чувствовал ни холода, ни качки. То смотрел сверху, то оказывался у самой палубы, заглядывал в лица турок и снова видел корабль целиком.

Неожиданно вахтенный дернулся.

Он перегнулся через правый борт, вскинул руку и заорал по-турецки. Слова были чужими, но я понял каждое из них:

— Торпеды! Торпеды по правому борту!

По палубе заметались люди. Кто-то подхватил крик вахтенного, кто-то рванул к носу. Из машинного отделения донесся гул паровой машины, канонерка попыталась дать ход.

Но было поздно. Суда этого времени не могли срываться с места, мгновенно набрать скорость и уйти от торпед.

Две низкие темные тени уже разрезали воду рядом с правым бортом и достигли своей цели.

Две вспышки почти слились воедино.

Одна ударила у грот-мачты, вторая чуть правее. Деревянный корпус разорвало так, будто по нему одновременно саданули несколько тяжелых орудий. Палуба выгнулась, из пролома хлынули вода, пар и щепки. Грот-мачта дернулась, снасти лопнули. Порвавшийся трос стеганул кого-то из турецких матросов и сбросил в воду.

Меня взрыв не тронул. Я продолжал смотреть на это безумие отстраненно, словно на старую документальную хронику, а в голове постепенно складывалась вся картина.

Каждая самодвижущаяся мина несла двадцать семь килограммов пироксилина. Их выпустили катера «Чесма» и «Синоп», спущенные с парохода «Великий князь Константин». Всю операцию подготовил лейтенант Степан Осипович Макаров, которому еще предстояло стать одним из самых известных русских флотоводцев.

Этот январский день войдет в учебники как первая в мировой истории успешная торпедная атака.

Два взрыва почти полностью разрушили борт судна, оно почти мгновенно затонуло. Из тридцати пяти членов команды погибли двадцать три моряка.

Знание пришло как холодная констатация факта — простые цифры из донесения или рапорта. А вокруг люди горели, задыхались от дыма. Кто-то прыгал за борт, кто-то пытался столкнуть шлюпку на воду, но все было тщетно.

Чумазый матрос полз по палубе, волоча перебитую ногу. Другой, объятый огнем, сиганул в холодное море. Кто-то звал Аллаха, кто-то командира, но изменить они уже ничего не могли.

Канонерка быстро легла на правый борт. Вода хлынула через пролом, смывая людей. По накренившейся палубе покатились обломки, бочки, ящики и все остальное, что не было закреплено.

И тут картинка дернулась. Я не сразу понял, что больше не наблюдаю эту трагедию сверху, а словно бы вселился в чье-то тело и смотрю на происходящее его глазами. Почти как в компьютерной игре от первого лица, только боль была настоящей, а управлять этим телом я не мог.

Перед глазами оказались мокрые доски, перевернутое небо и чьи-то ноги. Горло обожгло дымом, во рту появился вкус крови. Ладони скользнули по палубе, пытаясь удержать тело от падения к правому борту.

На груди горела черкеска. Чужие руки рванули застежки. И тут я разглядел тонкие запястья, узкие ладони. Это были женские руки, черт подери!

Горящая черкеска упала на палубу. Вслед за ней пояс с кинжалом и кобура с револьвером.

До воды оставалось несколько шагов. Незнакомка оттолкнулась от борта и прыгнула в ледяную воду, которая мигом сомкнулась над головой.

Холод пробрал до костей, выбил остатки воздуха. Тяжелая намокшая одежда сразу потянула вниз. Но женщина заработала руками, вынырнула среди щепок и мусора. За спиной «Интибах» уже заваливался, быстро уходя в воды Черного моря.

Она скинула с себя практически все, избавилась от балласта. Спаслась от пожара, но теперь рисковала замерзнуть в студеной воде. И все-таки один предмет женщина не бросила.

Перехватила и прижала к груди шашку, хотя та явно мешала ей держаться на плаву.

На миг мне удалось разглядеть оружие, с которым хозяйка не собиралась расставаться даже под угрозой смерти. На темной рукояти скалилась лисья голова.

Вдруг стало понятно, что женщина, чьими глазами я смотрел, уже не успеет отплыть подальше. Канонерка практически полностью ушла под воду и теперь в том месте образовался водоворот, засасывавший внутрь все, что еще плавало вокруг.

Женщина работала одной рукой, пытаясь уплыть подальше, второй прижимала к груди шашку. Брось она клинок, появился б хотя бы призрачный шанс спастись, но расстаться с шашкой она не желала.

Это были лишь мои мысли. Она меня, конечно, не слышала. Я по-прежнему ничего не мог изменить, только смотрел ее глазами и вместе с ней захлебывался ледяной морской водой.

Как ни старалась женщина вырваться из водного плена, но ее понесло по кругу, понемножку затаскивая в центр водоворота.

Большой обломок доски ударил по лицу, разорвав щеку. Но пальцы на шашке не разжались.

Вода накрыла с головой, но женщина снова вынырнула и жадно хватанула воздух. В горло попала соленая вода. Кашель отнял последние силы.

Женщина это тоже поняла. Её страха я не почувствовал, только знакомую по нашим прежним встречам звериную ярость. Она еще раз рванулась вперед, но…

Последний вдох, и женщина навсегда ушла под воду.

Уходя в пучину, она уже двумя руками прижимала к груди шашку с лисьей головой на рукояти.

До последнего не верилось, но сомнений не оставалось. Этой сильной женщиной была Бажецук.

Та самая Лисичка, которая когда-то подкралась ко мне в доме Остапа, приставила шашку к горлу и вполне могла оборвать мою жизнь.

Этот сон показывал мне смерть Лисички.

Выходило, что на чужбине она так и не смогла дожить свой век. Мечтала о возвращении на Родину, но мирным путем не могла это сделать. Когда началась Русско-турецкая война 1877–1878 годов, Бажецук вместе с другими черкесами снова взялась за оружие. Пошла с турецкими войсками «освобождать родную землю от Иванов» и добралась до Батума.

Добралась лишь для того, чтобы погибнуть в студеном январском море с лисьей шашкой в руках.

Кстати, а ведь Остапа рядом с ней не было. Это я знал совершенно точно.

Значит, Остап не пошел следом за ней воевать против России. Все-таки разошлись их дороги. Может, повзрослел и понял то, чего Бажецук принять не смогла. А может, просто не захотел снова поднимать оружие на своих.

Если, конечно, Остап Ворон вообще дожил до января 1878 года.

Вдруг под левой лопаткой прострелило болью. Это был уже не сон, а настоящая боль настоящего тела. Ох, добавила же мне забот пуля старухи Черкасовой… В висках застучало, перед глазами снова поплыла рябь.

Январский холод Черного моря исчез. Но будто в ответ на мой вопрос об Остапе в воспаленном сознании начала разворачиваться другая сцена.

В этот раз мое сознание не парило сверху над просторами. Практически в упор, но чуть со стороны, вещий сон показал мне Остапа. Я его сразу узнал, в этот раз загадок не было. Передо мной стоял тот же азовский сорвиголова, только сильно постаревший. Заматеревший, обветренный, с темным от загара лицом и глубокими складками возле рта. Некогда рыжие волосы сейчас практически полностью стали седыми. Черная повязка закрывала пустую правую глазницу, совсем как у фельдмаршала Кутузова на всем знакомых портретах.

В обеих руках Остап держал по вороньей шашке.

Он стоял на каменистом гребне и смотрел вниз. Ветер трепал полы выгоревшей, местами изодранной черкески. Под ногами валялись стреляные гильзы, комья земли и осколки камня. Чуть ниже, в неглубоких окопах и за наспех сложенными брустверами, залегли русские солдаты и болгарские ополченцы.

Многие из них были ранены. У одного болгарина рукав почернел от крови, другой держал вышедшую из строя винтовку за ствол, собираясь орудовать ею как дубиной. Кое-кто еще стрелял вниз по склону, но выстрелы звучали все реже.

Зато снизу грохотало без передышки. Турецкая артиллерия молотила по этой высоте. Взрывы выворачивали камни и обдавали защитников горячей пылью с осколками. Из дыма и складок местности одна за другой поднимались вражеские цепи. Турки лезли спереди и с флангов, а теперь еще и черкесы обходили наши позиции с тыла.

Понимание пришло почти сразу, как и в прежнем сне.

Это была Шипка. Август 1877 года. Отряд генерал-майора Николая Григорьевича Столетова держал перевал, закрывая дорогу через Балканы. Русских и болгар прижали с трех сторон. Боеприпасы подходили к концу, люди уже несколько суток почти не спали. Около двух часов пополудни союзные туркам черкесы сумели зайти нашим в тыл и теперь рвались к самому гребню.

Казалось, у наших нет никаких шансов.

Но одноглазый Остап, похоже, считал иначе. Он перегнулся через край высоты и заорал что-то по-черкесски. В реальной жизни я бы ничего не понял, но во сне чужой язык не представлял для меня каких-либо трудностей.

— Эй, шакалье племя! — насмехался над черкесами Остап. — Вы сюда воевать пришли или жопы свои показывать? Поднимайтесь ко мне, паскуды, я вас заждался!

Снизу ответили выстрелом. Пуля чиркнула о камень возле сапога азовца.

Остап это почувствовал, но даже не глянул в ту сторону. А вместо того, чтоб поостеречься, лишь громко расхохотался. Именно так он смеялся, почти безумно, когда затевал очередную дурость и в былые времена.

Болгарин с окровавленной повязкой попытался схватить его за локоть.

— Назад! Могут пристрелить. Их много!

— Вот оттого-то мне и весело, брат! — смеясь, Остап небрежно стряхнул его руку.

Он поднял обе шашки. Клинки на миг вспыхнули на солнце, а все еще крепкие руки Ворона закрутили их, словно две мельницы. Сталь свистела так, что ближайшие ополченцы невольно отшатнулись.

Я уже видел этот прием. Давно, на выселках Турова, Остап так играл с Семеном Феофановичем, доводя старого рубаку до белого каления. Только тогда это была тренировка.

Теперь по склону поднимались настоящие враги. Первый спешившийся черкес выскочил на гребень с винтовкой наперевес. За ним появились еще двое. Увидев перед собой одного одноглазого казака, они на долю секунды замешкались, не понимая, что это за самоубийца такой.

Остапу этой доли хватило. Он сам прыгнул навстречу. Левая шашка ударила по винтовочному стволу, отбросив его в сторону, правая прошла снизу вверх. Противник рухнул на колени, а Остап уже разворачивался ко второму.

Тот успел выстрелить почти в упор. Дым скрыл обоих. Ворон вышел из него первым. На левом рукаве черкески расползалось темное пятно, но шаг азовец не сбавил. Клинки скрестились перед лицом противника, разошлись, и черкес повалился спиной на камни.

Третий бросился на Остапа с кинжалом. Азовец пропустил удар мимо, развернулся вокруг противника и подсек его под коленом. Тот еще падал, когда воронья шашка закончила дело.

Снизу уже лезла целая цепь. Люди карабкались по осыпи, цеплялись за камни, прикрывали друг друга огнем. Еще несколько всадников показались дальше, на седловине, обходя русское расположение.

Остап снова засмеялся и пошел вниз, навстречу врагам. Не побежал сломя голову, а спокойно двинулся широкими пружинистыми шагами, будто желал поздороваться со старыми знакомыми.

Встретились.

Шашки работали без остановки. Левая отводила стволы и клинки, правая рубила. Потом руки менялись, и враг не успевал понять, откуда придет следующий удар.

Один черкес вскинул ружье. Остап нырнул под ствол, зацепил его шашкой и рванул на себя. Противник потерял равновесие. Вторая шашка сверкнула у его шеи. Другой ударил сверху. Ворон принял клинок двумя шашками, шагнул вплотную и врезал супостату лбом в лицо. Хрустнул нос, черкес повалился, а Остап уже прошел мимо.

Все происходило невероятно быстро, но сон растягивал эти мгновения. Я видел каждое движение и все равно не понимал, как Остап успевает в одиночку стелить целые толпы черкесов.

Да, он убивал их много, смеясь и не давая никому пощады. Однако и его время от времени находили вражеские пули, штыки и шашки. Ранений было много и любой другой уже лежал бы. Ворон же лишь отмахивался, сплевывал кровь и скалился.

— Слабо! — кричал он по-черкесски. — Очень слабо!

Его шашки вертелись все быстрее. Бывший азовец вовсе не берегся, не отступал, а просто пёр напролом, ломая вражеский строй и внося сумятицу в их ряды.

Очередная пуля ударила его прямо в грудь. Остап качнулся, но устоял. Из уголка рта Ворона потянулась кровавая нитка, потом появилась пена.

Вот тогда мне стало по-настоящему не по себе. Это уже был не тот Остап, которого я знал.

Не сумасбродный балагур, не бешеный азовец, способный шутить в любой ситуации. Человеческого в нем оставалось все меньше. Его тело шло вперед на одной лишь ярости, хотя давно должно было рухнуть.

Повязка на лице промокла от крови. Во время очередного его пируэта узел развязался, и черная тряпица слетела, упав на камни.

Открылась пустая глазница. На залитом кровью лице зияла страшная черная дыра. Но единственный глаз горел так, что противники шарахались от одного взгляда.

В эту минуту в небе над местом схватки раздалось карканье.

Сначала я заметил одного ворона. Потом появился второй, третий. Еще через несколько секунд десятки их кружили в небе.

Откуда они взялись над Шипкой посреди боя, понять было невозможно. Стая кружила над Остапом, виток за витком закручиваясь в черную воронку. Над каменистым склоном будто поднялся живой смерч.

Воронье кричало, хлопало крыльями, падало вниз и снова взлетало, практически касаясь голов сражающихся.

И без того напуганные черкесы, увидев, что птицы пришли на помощь одноглазому безумцу, окончательно дрогнули.

Кто-то заорал, призывая отходить, и без того уже изорванный строй окончательно рассыпался. Люди разворачивались, скользили на камнях, сталкивались друг с другом. Те, кто только поднимался снизу, увидели бегущих и тоже подались назад.

Остап остановился среди иссеченных тел. Он и правда в одиночку отбил атаку.

В этот миг я понял, кого мне напоминает Остап.

Викинга, скандинавского берсерка. Или даже самого бога Одина — тот ведь тоже был одноглазым, седовласым и в сопровождении воронов.

Только вместо доспехов на Остапе болталась изодранная черкеска, а вместо копья были шашки.

Я видел эту удивительную победу собственными глазами от начала до конца и до сих пор не мог в нее поверить. Израненный казак с двумя шашками обратил в бегство целый отряд, уже ворвавшийся в тыл русских позиций.

И только теперь загремело русское «ура». Болгарские ополченцы и солдаты, наблюдавшие за Остапом и тоже до последнего не верившие своим глазам, поднялись и побежали на врага. Кто с винтовкой, кто со штыком, кто с одним только тесаком.

Помощь подошла поздно: черкесы и турки уже и сами катились вниз, их атака захлебнулась.

Остап опустил шашки. Правая рука еще держалась, левая ходила ходуном. Кровь стекала с пальцев на рукоять и клинок. Черкеска превратилась в ворох тряпья. Казак с головы до ног был залит кровью, как чужой, так и своей.

Он покачнулся. Медленно поднял лицо к небу. Единственный глаз следил за черными птицами, продолжавшими кружиться над местом побоища.

Растрескавшиеся и окровавленные губы Остапа в последний раз растянулись в знакомой мне нахальной улыбке.

И азовец рухнул замертво.

Карканье воронов слилось в сплошной гвалт. Камни Шипки поплыли перед глазами, а потом меня резко вышвырнуло из сна в реальность.

Я открыл глаза.

В этот раз надо мной белел ровный потолок, из окна падал непривычно яркий солнечный свет. Луч лежал поперек кровати, подсвечивая чистую простыню. В комнате пахло свежим бельем, лекарствами и немного печным дымом.

Несколько секунд я лежал, прислушиваясь к себе. Под левой лопаткой тянуло, но уже не так сильно. Дышалось свободнее, чем в моменты прошлых пробуждений. Грудь еще отзывалась тупой болью, зато воздух проходил в легкие без прежнего сипения. Голова тоже не раскалывалась, как раньше. Только вот слабость никуда не делась.

Но хотя бы не помер, а пошел на поправку — уже хорошо.

Я повернул голову и огляделся. Светлая приличная комната, небольшой шкаф, стул у кровати, на столике графин с водой и лекарства. За окном — чистое весеннее небо.

Похоже, я все еще в Ставрополе.

Я уперся ладонью в матрас и попробовал приподняться. Но лишь стоило оторвать голову от подушки, как комната качнулась, перед глазами поплыло, в ушах зашумело. Пришлось лечь обратно.

— Вот же зараза… — недовольно прошептал я.

Полежал, отдышался и попробовал еще раз. Теперь действовал осторожнее. Подтянулся к краю кровати, ухватился за спинку… Уже успел свесить одну ногу, когда открылась дверь.

В комнату вошла Марья с миской и сложенным на руке полотенцем. Увидев меня, замерла, широко раскрыв глаза.

— Господи милостивый… Григорий!

— И тебе доброго утра, Марья, — просипел я хриплым голосом. — Только ты уж не кричи, ради Бога.

Женщина поставила миску на стол и метнулась к двери.

— Андрей Павлович! Андрей Павлович, скорее! Он очнулся, Гриша очнулся!

В коридоре загрохотали шаги. Афанасьев влетел в комнату, остановился у кровати и несколько секунд молча смотрел на меня, а потом заулыбался довольно:

— Ну наконец-то, братец! А то мы уже заждались все.

Он сел на край стула и взял меня за запястье, словно проверяя пульс.

— Рад вас видеть, Андрей Павлович, — сказал я. — Воды бы…

Марья налила воды из графина. Рука у меня дрожала, поэтому она придерживала кружку снизу. Вода оказалась чуть теплой, но мне сразу полегчало.

Афанасьев все это время улыбался. Усталый, осунувшийся, но сейчас он словно помолодел на несколько лет.

— Вот уж умеешь ты людей до седых волос доводить, Прохоров. Столько времени в горячечном бреду проваляться! Первые две недели мы вообще думали, что все, не выживешь. Врач тебе один шанс из десяти давал.

— Две недели? — переспросил я, решив, что ослышался.

— Две, — подтвердил он. — Жар не спадал, рана воспалилась, дышал ты вообще через раз. Марья ночами возле тебя сидела, доктор почти каждый день приходил. Потом кризис миновал, и ты понемногу пошел на поправку. Еще неделю почти беспробудно проспал, но уже без прежней горячки.

Я уставился на него, пытаясь осмыслить услышанное.

— Так сколько же я здесь валяюсь?

Андрей Павлович откинулся на спинку стула.

— Четвертая неделя пошла.

— Чего⁈

Я снова дернулся вставать. В голову тут же полезли мысли о станице, деде, парнях, лошадях, Хане и делах, которые без меня могли пойти наперекосяк.

— Ты что творишь? — сердито остановил меня Афанасьев. — Лежи! Тебя с того света едва вытащили, а ты уже куда-то бежать собрался.

— Три недели, Андрей Павлович!

— И что? Еще день полежишь — мир не рухнет. Рано тебе бегать, Гриша, успеется, — уже мягче сказал Афанасьев. — Врач сегодня придет, сам поглядит и скажет, когда можно садиться и вставать. А пока не дури.

Спорить в таком состоянии я не стал. Закрыл глаза, переждал приступ слабости и, вспомнив кое-что очень важное, спросил:

— Ленька-то как? Он где?

— Жив твой Греков, не переживай. Уже своими ногами ходит. Рана его заживает хорошо, хотя крови он тоже потерял порядочно.

— Значит, и он выкарабкался, — я с облегчением выдохнул.

Афанасьев кивнул и добавил:

— Между прочим, это он тебя спас.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Черкасова после первого выстрела подошла добивать тебя. Греков в тот момент уже рядом был и успел выстрелить раньше. Пристрелил он старуху, хотя и сам-то едва живой был.

— Вот, значит, как… Спасибо Леньке…

— Завтра, если врач разрешит, встречу вам устроим. Леню приведут сюда, заодно и остальных твоих разбойников приглашу.

— Они до сих пор в Ставрополе?

Афанасьев усмехнулся.

— А куда их отсюда выгонишь? Я предлагал отправляться в Волынскую, чтобы успокоили родных. Да и толку здесь от них? Но они ни в какую. Семен за всех заявил: Гриша вернется в станицу вместе с нами, «со щитом иль на щите». И никак иначе.

Услышав фразу древних спартанцев, о происхождении которой как раз я и рассказывал ребятам, невольно заулыбался.

— Но, слава Богу, обошлось. Не придется им тебя на щите тащить, — хмыкнул Афанасьев.