Глава 17 · Выздоровление

Утро началось весело. Первой в мою дверь просунулась голова Данилы. Он быстро оглядел комнату, убедился, что я не сплю, и расплылся в широкой улыбке.

— Живой, братцы! — обернулся он в коридор. — Живой наш Гришка!

— Я все слышу вообще-то!

— Значит, и с ушами порядок, — продолжил он балагурить.

Данилу втолкнули внутрь. Следом вошли Семен, Васятка и Гришата. Ленька появился последним, придерживаясь ладонью за косяк. Двигался сам, но осторожно, видать, чтобы не тревожить заживающий бок.

Ватага завалилась в комнату и уставилась на меня, не скрывая радости. Глядя на их довольные моськи, я и сам улыбнулся.

— Ну? Чего встали, словно отпевать меня пришли?

Данила хохотнул первым, остальные подхватили. Даже Ленька, прижимая ладонь к боку хихикал.

— Не смеши его, дурень, — одернул брата Семен. — Швы же разойдутся.

— Так он сам начал, — Данила невинно развел руками.

Я хотел приподняться, но под левой лопаткой потянуло. Пришлось принимать пацанские нежности лежа.

— Долго ты, Гриша, — буркнул Гришата. — Мы уж заждались.

Ленька стоял у двери, и я махнул ему рукой.

— Иди сюда, спаситель мой. Андрей Палыч рассказал, кто старуху пристрелил.

Греков взял мою ладонь и пожал плечами.

— Да чего уж там… Она сама чуть с пистоля в тебя не пальнула.

— Вот потому и благодарю.

— Держи, это на память для тебя сохранили, — Ленька протянул мне двуствольный деринджер генеральши.

Все на несколько секунд замолчали, разглядывая оружие.

— Во даешь, Леня! Как умудрился-то? Ты ведь и сам на ногах еле стоял.

— Ну дык что в бою взято, ты же сам учил, — улыбнулся он.

— Кормить-то тебя уже можно? — не выдержал Данила. — А то мы с гостинцами пришли, но Семен половину по дороге сожрал.

— Врешь ты все, брат. Это Васятка.

— Да чего сразу Василий Тимофеевич виноват? Я только пробу снял. Мало ли у Гриши живот прихватит. Заботился о нем между прочим! — возмутился Васятка.

Я рассмеялся и закашлялся.

— Хватит ему живот надрывать, — посерьезнел Семен. — Врач нам головы отвернет и отсюда выгонит.

— Какое нынче число, братцы? — спросил я, отсмеявшись.

— Сегодня двадцать девятое апреля, — ответил Гришата.

Вот тебе и съездил в Ставрополь. Почитай месяц из жизни вылетел.

— А домой вы чего не уехали? Дед небось с ума там сходит.

— Весточку мы отправили, — ответил Семен. — Вместе приехали, вместе и вернемся.

— Да и как тебя такого тащить? — добавил Данила. — А вернемся одни, Игнат Ерофеевич нам ухи открутит. И куда мы без тебя?

— Чем хоть все это время занимались? Тренировались или балду пинали?

— Так мы тут тоже страдали, — важно сообщил Васятка. — Особенно Даня. Две седмицы боевого гуся дрессировал. Тот теперь команды выполняет.

— Какие команды? — спросил я с улыбкой.

— Слушай его больше, Гриша. Наплетет Вася тебе с три короба, сам знаешь, — стал оправдываться Даня.

— Ага. А кто гуся яйца нести научил? — Васятка шутя ударил друга в плечо.

Даня насупился и уши у него покраснели.

Оказалось, он и правда пытался приручить боевого гуся и даже обучить командам. Устроил ему место на сеновале, соорудил что-то вроде гнезда. Ночью Гришата с Васяткой подложили туда десяток куриных яиц. Утром Даня нашел их, выскочил довольный и всем стал нахваливать диковинную птицу.

Когда историю вспомнили, смеялись все, кроме Данилы.

— Ладно, хватит над брательником шутить, — вступился Сема. — Вот возьмется он мерина тренировать, глядишь, с утра с ведром молока прибежит!

На этот раз грохнули все. Даже Данька не удержался.

Смеялись мы недолго. В дверях появился Афанасьев, он сперва окинул взглядом ватагу, потом меня.

— От вашего гогота и у здорового человека швы разойдутся, даже если их нет. А у нас тут двое раненых как-никак.

— Мы тихо старались, Андрей Павлович, — невинно сообщил Данила.

— Охотно верю. Только вас, небось, на другом конце Ставрополя слышно.

Парни заулыбались, но шуметь перестали. Афанасьев вошел, прикрыл дверь и сел у окна. Лицо усталое, осунувшееся. Видать, вымотался он со мной за все время, пока я тут бока отлеживал.

— Новости имеются, Гриша.

— Рассказывайте, Андрей Палыч.

— Рубанского похоронили. Три дня назад. Парни твои в курсе.

Я замолчал. Этот паук отметился в моей новой жизни с первых месяцев появления тут, и всякий раз его тень несла одни неприятности, а то и смертельную опасность. Теперь болезнь все-таки сожрала его окончательно.

— Пышно хоронили, словно царя какого, — не выдержал Данила. — Мы не отсвечивали, но со стороны поглядели. Гроб на катафалке под черным сукном, кони в попонах. Духовенства, чиновников да военных столько, что не сосчитать. Купцы, господа всякие. Экипажами целую улицу забили.

— Народу и правда много было, — добавил Васятка. — Графские приказчики, подрядчики, хозяева складов, богатые лавочники. Чиновников тоже хватало. В основном дельцы средней руки.

Афанасьев кивнул.

— Из известных мне крупных фигур не появилось ни одной. Может, кого и не признали, но, похоже, на той сходке, где тебе бабка Черкасова шкуру попортила, вы накрыли главных претендентов на место Рубанского. Хорошо постарались у Лукьянова, что тут сказать.

В девяностые в прошлой жизни я такое видел не раз. Пока авторитет держал силу, вокруг сохранялся какой-никакой порядок. Стоило ему ослабнуть, среди вчерашних шестерок начиналось бурление: дележ рынков, поджоги, стрельба. Каждый норовил урвать кусок пожирнее. Здесь могло начаться то же самое.

— Андрей Палыч, крупное воронье разогнали. А дальше что? Полезут новые негодяи, как грибы после дождя.

— Уже лезут, куда без этого. Но ты одну вещь упускаешь. Рубанский десятилетиями плел свою паутину, и целиком ее знал только он. Главные кандидаты на замену отправились следом. Теперь есть шанс сделать так, чтобы в крае закон стоял выше очередного паука.

— Оптимистично звучит.

— Потому что положение и правда лучше прежнего. По крайней мере пока. Совсем без мздоимства, кумовства и прочей дряни не получится. Живем мы, Гриша, в такой стране и в такое время. Многие и взятку грехом не считают. Но мелкую шушеру гонять всяко легче, чем такую глыбу, как Рубанский.

Афанасьев обвел взглядом нас всех.

— И еще одно, братцы. Раз уж собрались вместе, скажу сейчас. Благодарен вам, что поддержали в нужный миг и довели дело до конца. Без вас все могло обернуться куда хуже для всего края.

Семен выпрямился. Данила перестал улыбаться, Ленька опустил глаза. Гришата и Васятка ловили каждое слово офицера.

— Мы свое дело делали, Андрей Павлович, — ответил за всех Семен. — И Гришу одного бросить не могли.

— Знаю. Делу о нападении на усадьбу купца первой гильдии Игнатия Фомича Лукьянова хода не дали.

— Совсем?

— Совсем, Григорий. Следствие решило, что наследники Рубанского начали делить его добро еще до смерти хозяина. Не поделили власть, людей и будущие барыши. Лукьянов собрал главных претендентов, а кто-то из соперников решил одним ударом проредить их число.

Андрей Павлович говорил с невозмутимым лицом, но щурился, словно кот. Можно было не спрашивать, кто помог следствию прийти к такому удобному выводу.

— Складно вышло, — протянул Данила.

— А как по-другому? Только языками лишнего не мелите. Для всех вас там вообще не было. Награды вы заслужили, но дело это мы проводили на свой страх и риск. И ордена увы на грудь я вам за него не повешу, а узнают правду, еще и под стражу угодите. Потому молчите. Я не для красного словца это говорю, дело и правда серьезное.

Он снова оглядел парней.

— Но помощь вашу не забуду.

— Пустое, Андрей Палыч, — сказал Сема. — Мы все понимаем, не маленькие, чай.

— Раз уж заговорили о наследниках… Что теперь будет с имуществом Рубанского? Детей у него вроде не имелось. Завещание оставил или дальняя родня уже мчится делить дома, земли и деньги? — спросил я Афанасьева.

— Вот тут-то покойный Петр Львович удивил напоследок всех. Завещание оставил и особо указал, что родственникам не достанется ни копейки.

— Щедрый человек, — хмыкнул я с сарказмом. — Особенно к своей родне.

— Это еще не самое удивительное, Григорий. Шутка в том, что все свое состояние он велел обратить на нужды российской науки.

В комнате стало тихо.

— Рубанский? На науку? — переспросил, не поверив своим ушам, Данила.

— Именно так, — подтвердил Афанасьев. — Человек, которого все считали крохобором, за лишний рубль мог и горло перегрызть, а такой поступок… Никто не ожидал от графа подобной страсти к наукам.

— Выходит, одно доброе дело он все же совершил, — усмехнулся я, — правда, уже после смерти.

— Примерно так теперь, Гриша, и говорят люди. Деньги уйдут на научные нужды, дома и земли со временем продадут и средства отправят туда же.

— Помнится, граф при жизни славился свой страстью к искусству и коллекционированию, — продолжал язвить я. — Его обширные коллекции древностей тоже уйдут с молотка или как?

— Монеты, рукописи, старинная утварь и оружие. Все завещано Императорской Академии наук. Холодное оружие он выделил особо. Упомянул некие «звериные шашки», которые считал главной частью собрания.

— И что с ними? — навострил я уши.

— А вот тут самое интересное. Когда эксперты из Санкт-Петербурга приехали оценивать, описывать и забирать экспонаты, то взяли далеко не все. Ибо немалая часть экспонатов оказалась подделками и не несла никакой исторической или художественной ценности.

— То есть великий знаток древностей, явно оплачивая собственных экспертов, годами скупал новодел?

— Выходит, что его собственный эксперт обводил хозяина вокруг пальца. Значит, от продавцов имел с этого барыш, превышающий тот, который платил ему Рубанский.

— Похоже на то. А нет ли какой-либо возможности уточнить, что оказалось подлинным, а что нет?

— Твоя мысль, Григорий, как всегда, бежит впереди паровоза, — усмехнулся Афанасьев. — Такая возможность действительно имеется. Собственно, вот…

Штабс-капитан сунул руку во внутренний карман мундира, достал сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Вот здесь копия списка вещей, которые приняли в Академию наук.

Я развернул лист, исписанный идеально ровным чиновничьим почерком. Пробежал по нему глазами, перевернул и перечитал еще раз уже медленнее. Ни одной звериной шашки в списке не числилось.

Вообще ни одного клинка, в описании которого упоминалось бы звериное клеймо.

Я вернулся к началу списка, проверяя себя, но результат не изменился.

Выходило, что король-то оказался голый! Рубанский потратил годы, деньги и положил кучу чужих жизней на поиски особых клинков, а того, что искал, так и не получил. Только мне верилось в это с трудом. Слишком уж много людей он разослал по всей империи и слишком многое знал об этой тайне.

Оставался другой вариант. Ученые попросту не почувствовали особую силу клинков и записали настоящие шашки в подделки. Художественной ценности или драгоценных инкрустаций в них и правда нет, к какой-то там древней эпохе такой экспонат не пришьешь. Даже если основа клинка и происходила из глубокой древности, перековка была не такой уж и поздней.

Не исключал я и третий вариант из области «теорий заговора» — что кто-то понимающий успел вынести шашки до приезда экспертов. Может подменить грубыми подделками, а может и вовсе украсть.

— А те экспонаты, которые ученые не приняли, где они теперь? — спросил я.

— Часть осталась в старом доме Рубанского. Что-то управляющий собирается продать, чтобы и эти деньги пошли по завещанию. Но там сейчас такой бардак, что не поймешь, что осталось, а что уже вынесли.

— Понятно. Так и думал, — я сложил список и вернул Афанасьеву. — Андрей Палыч, у меня к вам просьба. Если услышите хоть что-нибудь о шашках из его коллекции, сразу дайте мне знать. А лучше купите их для меня, если выставят на продажу.

Он поднял брови.

— Все?

— Все, что хоть как-то похожи на звериные. Настоящие или поддельные, неважно. Я потом выкуплю у вас по полной цене.

— Ты представляешь, сколько могут запросить?

— Представляю. В крайнем случае продадим Данькиного боевого гуся. Он у нас теперь еще и яйца несет. Редкость несусветная.

Данила открыл рот, а остальные заржали. Даже Афанасьев улыбнулся.

— Хорошо, Гриша. Если клинки всплывут, постараюсь перехватить. Выкуплю и сразу тебе сообщу.

Еще через неделю врач разрешил мне вставать и выходить со двора. Правда, велел далеко не ходить, не утомляться и при первом головокружении возвращаться в постель.

Парни сопровождали меня всей ватагой или по очереди, но рядом всегда держались хотя бы двое.

Гуляли почти каждый день. Сперва по двору, потом по соседним улицам, а вскоре добрались до центра. В Ставрополь пришло лето: дороги просохли, сады зазеленели, днем на улицах стало людно. После комнаты и белого потолка, успевшего набить оскомину, все это радовало глаз.

На третий день я уговорил парней дойти до городского сада. Липовая аллея встретила молодой зеленью и знакомыми запахами. Каменная ограда стояла на месте, за ней зеленел палисадник. Нашлась и та скамья, возле которой я когда-то возился с камерой, заставляя сестер Загорульских сидеть неподвижно.

Я остановился. Перед глазами на миг появилась Наташа в белом платье и маленькой шляпке. Спокойная улыбка, серые глаза, тонкая рука на спинке скамьи. Вспомнились записки, прогулки, ужин в ресторации. Воспоминания оставались теплыми, но прежней влюбленности в них уже не было.

Наташа стала перевернутой страницей моей новой жизни. Она пошла своей дорогой, я своей. И, пожалуй, хорошо, что мы не успели наговорить лишнего и связать себя обещаниями.

Парни замерли, глядя на меня, но с вопросами не лезли. Я улыбнулся и махнул им рукой.

— Значит, так. Раз уж месяц без присмотра болтались, придется заняться вашим воспитанием.

— Это как? — насторожился Гришата.

— Идем ужинать в хорошую ресторацию.

Парни переглянулись. Ленька первым усмехнулся.

— А повод какой?

— Наше выздоровление. Неужто мало? Можете считать это еще одним днем рождения.

Спорить никто не стал. Вечером привели себя в порядок и отправились в ресторацию. Я выбрал не то заведение, куда когда-то водил Наташу с сестрой, но ничуть не хуже. Судя по фасаду, зеркальным стеклам и лакею у входа, даже лучше.

Перед дверью парни заметно сбавили шаг.

— Гриша, может, ну его? — тихо спросил Гришата. — Мы и в трактире нормально посидим.

— Поздно отступать. Вон, уже встречают.

Навстречу вышел метрдотель в строгом темном костюме с белой манишкой. Окинул компанию быстрым взглядом, но ни удивления, ни насмешки не показал. Чуть поклонился и спросил, заказан ли стол.

— Нет. Нас шестеро. Хотим отметить выздоровление.

— Прошу следовать за мной, господа.

Семен едва заметно улыбнулся от такого обращения, а Данила расправил плечи.

Зал оказался просторным и нарядным. Белые скатерти, зеркала, тяжелые шторы, начищенные приборы. Официанты двигались тихо и ловко. Ни тебе окрика через весь зал, ни полового с засаленным полотенцем через плечо, к чему мы успели привыкнуть.

Нас усадили за круглым столом у окна. Подошел официант и принялся предлагать блюда. Заказ делал я, а парни только хлопали глазами.

Велел подать полный ужин на шесть персон, выбрав то, что хотелось попробовать самому.

Начали с сыра бри, сардин и тонко нарезанного копченого оленьего языка. Затем принесли раковый биск, расстегаи с вязигою и фаршем, слоеные витушки с кнелью. Основным блюдом было говяжье филе под густым соусом с каштановым пюре, аншпотами из сельдерея, петрушки и брунколя. На десерт подали мацедуан с мараскином и малагой.

Данила осторожно понюхал сыр и подозрительно посмотрел на меня.

— Гриша, он, кажись, испортился.

— Так и должно быть.

— Кто ж за испорченное деньги платит?

— Люди просвещенные. Французы, кажись, такой придумали.

Семен отрезал кусочек, попробовал и пожал плечами.

— Нормальный. Только пахнет не очень.

Сардины и копченый язык смели быстро. Раковый суп оказался густым, душистым и таким сытным, что одной тарелкой можно было хорошо перекусить, поблагодарить хозяев и уходить. Но мои башибузуки только разогрелись.

— Вот это я понимаю, — одобрил Васятка, вымакивая хлебом остатки со дна. — Не то, что сыр вонючий.

— Тише ты, — шикнул Семен. — Люди услышат.

— Так я же похвалил! Вкусно говорю.

Мясо было мягким, нож проходил почти без усилия. Каштановое пюре оказалось сладковатым, но с соусом сочеталось замечательно. Парни сперва косились на непривычные овощи, потом перестали чиниться и заработали приборами так, что официанты только успевали менять блюда.

Метрдотель подходил несколько раз. Спрашивал, все ли подано вовремя, не требуется ли заменить приборы, довольны ли мы кухней.

После третьего визита Данила дождался, когда тот отойдет, и прошептал:

— Он чего все ходит? Боится, что мы серебро унесем?

— Проверяет, хорошо ли вас кормят.

— А чего тогда сам не сядет? Пусть ест, места хватает.

Семен закрыл лицо ладонью.

Мацедуан принесли в хрустальной чаше. В сладком сиропе лежали кусочки ананасов, персиков, абрикосов и дыни. Даже я подобного великолепия не видал.

Гришата попробовал первым и замер с ложкой во рту.

— Ну? — спросил Ленька.

— Хорошо, — серьезно ответил тот. — Только непонятно, зачем до этого столько мяса давали. Можно было сразу эту вкусноту принести.

Под конец ужина парни чувствовали себя свободнее и уже сами расспрашивали официанта о блюдах. Ребята были потрясены, да и я получил от вечера удовольствие.

Ради такого стоило раскошелиться. Когда принесли счет, я развернул лист и несколько секунд смотрел на итоговую строку. Вышло много. Простой станичник на такие деньги мог долго кормить большую семью, купить скотину или справить хорошее оружие. За один ужин мы оставляли сумму, от которой у деда Игната наверняка задергался бы глаз.

Я отсчитал деньги, добавил официанту за службу и сложил счет вдвое, не показывая парням.

Иногда можно и гульнуть: не каждый день возвращаешься из мертвых и заново рождаешься на свет.