Глава 18 · Судьба Азовского войска

И вот пришло время прощаться. Возле дома Андрея Павловича стоял наш небольшой табун оседланных карачаевок. Переметные сумы были на местах, шарпсы и ружья покоились в чехлах, на территории города их мы светить не собирались.

Марья сунула Семену холщовый мешок с пирогами, да и другой провизией мы запаслись в дорогу. Моя рана почти зажила: регенерация, доставшаяся еще при появлении в этом мире, снова пришла на помощь.

Марья перекрестила нас всех по очереди, Леньке поправила повязку. За этот месяц она успела привыкнуть к моим башибузукам, и теперь ей, видать, было тяжко расставаться. Даже слезу смахнула уголком передника.

Андрей Павлович вышел нас провожать, пожал всем руку и задержался возле меня.

— Сильно не гоните. За несколько дней спокойно доберетесь. Тебе, Гриша, новые приключения пока противопоказаны, надо окончательно выздороветь.

— Не переживайте, Андрей Палыч. Мы эту дорогу много раз проходили, каждый куст знаем. Да и первыми на рожон не полезем, голова-то на месте.

— Сам знаю, — улыбнулся он. — Но еще знаю, как у тебя порой может приключиться.

Я только пожал плечами.

— Когда понадобимся, дайте знать, — улыбнулся я.

— С Богом, Гриша. — Он похлопал меня по плечу, глубоко вздохнул и слегка приобнял. — Береги себя, братец. Чтобы не пришлось тебя второй раз с того света вытаскивать.

— И вы себя берегите, Андрей Павлович.

Я забрался в седло медленнее обычного, и мы тронулись со двора.

Тракт был сухой, по обочинам зеленела трава, пахло разнотравьем.

Гнать мы не собирались. Ехали в основном шагом, изредка переходя на тихую рысь.

— Вот так и поедем до Волынской, Гриша? — спросил Данила. — Нас и телеги обгонять будут.

— Можешь ехать вперед, — предложил я. — Дома скажешь, что меня больного променял на скорость да удаль молодецкую.

— Ну что ты сразу? Я же просто спросил.

— А я просто ответил, — улыбнулся я.

К полудню впереди показался большой обоз. Сначала решил, что это обычные переселенцы: подводы под парусиновыми верхами, сзади на веревках тянулась скотина, много женщин и детей. Только чем ближе мы подъезжали, тем меньше путники походили на крестьян.

По одежде они больше смахивали на казаков-черноморцев. Многие в широких шароварах и суконных кафтанах непривычного покроя. Виднелись и шашки, причем явно не для красоты.

— Черноморцы, что ли? — негромко спросил Семен.

— На служилых не похожи, — ответил Васятка.

— И на мужиков не особо, — добавил Ленька.

Я придержал коня и несколько минут наблюдал за длинным обозом.

Мы начали обходить колонну слева. Люди косились на нас с любопытством. На одной подводе я заметил завернутые в рушники иконы и другую церковную утварь. На другой везли колокол и седого священника.

А потом увидел боевые казачьи знамена. Два длинных древка лежали поверх поклажи на отдельной подводе. Полотнища убрали в чехлы, но один съехал, открыв край с золотой бахромой. Крестьяне боевых знамен с собой уж точно не возят.

Я повернул коня к старшему в голове обоза. Крепкий казак лет пятидесяти, в темно-синем кафтане и папахе, заметил мой маневр и придержал своего гнедого.

— Здорово дневали, казаки! — окликнул я.

Он оглядел нас, задержав взгляд на оружии и наших молодых лицах.

— Слава Богу. И ты здоров будь, вьюнош.

Говорил он с заметным малоросским выговором, но без нарочитого растягивания слов.

— Я Григорий Прохоров. Возвращаемся домой, в Волынскую. Простите за любопытство, — сказал я. — Не пойму, откуда вы путь держите.

— Так из Азовского войска. Меня Авдей Матвеевич Зощенко звать.

— Азовцы, стало быть?

— Они самые. Из Никольской станицы вот идем в Закубанье, на новое место.

Я кивнул на подводы с церковным добром.

— Неужто всей станицей тронулись?

— Не всей еще. Мы только первая партия, за нами другие пойдут. Вот нам святыни и войсковое добро доверили.

— Слыхал я про одного азовца, — осторожно произнес я. — Остапом Вороном его звали. Не из вашей станицы будет?

Зощенко прищурился, несколько секунд изучая меня.

— Не наш, он из другой. Но кто ж про Ворона не слыхал. Да вот сгинул куда-то. Еще прошлым летом Остапа отправляли места на Кавказе смотреть, под будущие станицы, а потом и след его простыл.

Я не стал рассказывать, что знал Ворона лично, а о подробностях знакомства тем паче.

— А что у вас сейчас происходит? — спросил я. — Про переселение слышал краем уха. Куда вас теперь отправляют?

Азовец покосился на медленно тянущиеся сзади подводы.

— Так понятно уже: в Закубанье идем, — ответил казак. — Военное министерство велело с нынешнего года начинать переселение. К рекам Аушецу, Илю да Хаблю. Там Покровская и Никольская станицы уже стоят, запорожцами по большей части заселены. Нам сказывали, что и для нас места хватит, землю тоже обещали. Ну и службу продолжим.

— И всю вашу партию вместе поселят?

— Нам как раз обещали вместе. — Казак невесело хмыкнул. — Потому и святыни с собой везем, и знамена, сам видишь. Батюшка опять же с нами.

Радости в его голосе я не услышал. Он оглянулся на обоз и тяжело вздохнул.

— Обещали-то так, — повторил он. — Только нынче обещание начальственное до дела не всегда доходит.

— Уже обманывали? — спросил я.

Казак потер ладонью седую бороду.

— Слыхал я, как наших недавно встречали. Они тоже думали, что поселятся рядом, всей станицей. А вышло все иначе.

Дошло ли письмо Остапа до государя, я так и не узнал. Генерал у царского шатра его забрал, а что было дальше, неведомо. Да и могло ли оно повлиять?

Зато Рубанский мог потянуть за нужные нитки. Он прямо грозился Ворону наделать гадостей азовцам, если тот не принесет звериные шашки. А когда Остап в последний миг сорвал сделку, граф наверняка постарался отомстить.

История Азовского войска все равно шла по знакомой мне колее. В прошлой жизни я читал, чем закончится это переселение. Здесь все повторялось, только сроки чуть сдвинулись.

— Расскажи, будь добр, — попросил я. — Что с земляками там вашими вышло?

Зощенко придержал гнедого, пропуская вперед пару груженых подвод.

— Стали они лагерем возле Анапы, — начал азовец. — Думали, оттуда их всей гурьбой на одно место поведут. Но граф Евдокимов распорядился расселить азовцев по разным станицам, вперемешку с казаками и переселенцами из других краев.

— Ваши не согласились?

— Ну а как еще, хлопец? Обещали одно, а вышло вона как. Казаки дома свои бросили, могилы предков, церкви, сады. Только и держало их, что вместе пойдут и заново обживаться станут.

Казак сплюнул на пыльную дорогу.

— Старики сперва по-хорошему просили. Бумаги показывали, прежние обещания вспоминали. Им ответили: приказ уже дан, спорить не о чем. Тогда наши подводы кругом поставили, коней расседлали и сказали, что с места не тронутся, пока не дозволят поселиться вместе.

— Смело.

— Смело-то смело, да против власти шибко опасно. День простояли, другой. Начальство сперва уговаривало, потом пригрозило. А наши уперлись. До того дошло, что регулярные войска вызвали. Солдаты пришли, построились возле лагеря. Офицеры снова велели разойтись.

— Стрелять-то хоть не додумались?

Авдей покачал головой.

— Нет. Против русских солдат оружие поднять не захотели. Женщины сами вперед вышли, детей вывели и встали перед казаками.

В прошлой жизни это назвали бы живым щитом. Хорошо, что Остапа рядом не оказалось. Этот бешеный Ворон мог чего-нибудь выкинуть, по-другому с ним не бывало, и полегло бы народу с обеих сторон немало.

— И что войска?

— А что им было делать? — Азовец развел рукой. — По бабам да малым детям палить никто не решился. Солдаты стояли, наши с места не двигались. К вечеру опять заговорили: выбрали стариков, позвали офицеров, стали рядить. Без крови обошлось, слава Богу. Расселили по четырем станицам: Абинской, Хабльской, Грузинской да Ильинской. Так начальственную волю и исполнили. После того сопротивление сошло на нет.

— Выходит, тем дело и закончилось?

— Кабы так, — усмехнулся казак. — То лишь с одной частью войска случилось. Переселение ведь не в один день идет. — Он поправил папаху и продолжил:

— Когда дошло до Петровской, Стародубовской и особливо Новоспасовской, народ заволновался крепко. Подали прошение наказному атаману Решетилову: спрашивали дозволения им милости у Государя Императора просить, чтобы остаться на прежнем месте. Решетилов отказал и запретил впредь с такими ходатайствами куда-либо соваться. Сказал, государева воля объявлена, обсуждать ее не дозволено. Тогда Петровская с Новоспасовской тайком выбрали депутатов и отправили в Петербург. Наказали добиться одного: чтобы станицы от переселения на Кавказ освободили.

— Добрались хоть? — поинтересовался я.

— Добрались и прошение отдали. Только дальше вышло через одно место. Из Петербурга бумагу через Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора спустили обратно тому же Решетилову, на которого люди жаловались. А следом прислали штаб-офицера разбираться, отчего в станицах брожение случилось.

— Плохо кончилось? — спросил я.

— А как еще, — кивнул азовец. — Вызывали стариков, спрашивали, кто собирал деньги на дорогу, выбирал депутатов, составлял письмо. Потом военно-судную комиссию учредили. Четверых казаков Новоспасовской, тех самых депутатов, признали виновными и сослали в Сибирь на поселение. Но остальные ходатайствовать не перестали. До сих пор просят, чтобы депутатов из ссылки воротили.

Через полверсты тракт спустился к неглубокому ручью. Передние подводы остановились у воды, и длинная колонна стала понемногу стягиваться на привал. Зазвенели ведра, заржали кони, ребятня посыпалась с телег, разминая затекшие ноги.

Мы тоже решили остановиться. Семен с Васяткой занялись лошадьми.

Через несколько минут устроились в тени деревьев. Азовцы принесли хлеб, сало, молодой лук и крынку молока. Мы достали Марьины пироги и прочую снедь. Батюшка перекрестил накрытый дастархан, и все принялись за еду.

Ели с аппетитом. Возле ручья женщины обмывали малышню, кто-то осматривал колеса и проверял, как закреплена поклажа.

Авдей Матвеич Зощенко сел напротив, подложив под себя свернутую бурку. Некоторое время молча жевал пирог, потом одобрительно кивнул.

— Справная стряпня, мяса не пожалели.

— Это хозяюшка одна в Ставрополе расстаралась.

Я запил пирог кружкой молока, и мы незаметно продолжили беседу.

— Выходит, всех остальных уже отправили, а вы последние?

Азовец вытер усы тыльной стороной ладони.

— Последние, да не так, как ты понял. Мы первая колонна от Никольской, за нами еще подводы подтянутся. Но очередь эта уже последняя. Кого в нынешние списки внесли и кому переселяться определили, те тронулись. Новых более отправлять не станут.

— Остановили? — не сразу понял я.

— Ну да. Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор Коцебу ходатайствовал в Военном министерстве, чтобы переселение азовцев на Кавказ прекратить, а само войско передать в гражданское ведомство. Говорят, наверху с ним согласились.

Он взял луковицу, ударил донцем о ладонь и начал снимать шелуху.

— Кто хотел идти, тот уже согласился. А прочие за землю держатся, промыслами живут. Морскую службу у нас почитай забрали, на Кавказ ехать люди не желают. Начальство решило, что дальше тянуть смысла нет.

— И что теперь с войском будет?

Зощенко хрустнул луком и поморщился.

— А ничего хорошего. Грядет полное упразднение Азовского казачьего войска. Кто останется на старом месте, тех обратят в гражданское податное сословие. Землю дадут, говорят. Только службу уже нести не станешь и казаком числиться больше не будешь.

Вокруг сидели еще несколько азовцев. Один молодой казак нахмурился, другой опустил глаза. Даже тем, кто согласился на переселение, новость о скором роспуске войска была не по душе.

— Но, может, оно и к лучшему, что мы успеваем переселиться, оставшись хотя бы казаками… — добавил Авдей. — Тяжко, конечно, дома бросать. Только вот детям нашим не придется объяснять, отчего их отцы казачью службу оставили.

— Тут дело такое, Авдей Матвеич… Казак — человек государев, обязанный нести службу. Коль Его Величество велит переселяться на рубежи Отечества, чтоб их защищать, казак должен выполнять. А если уж больно велика охота остаться на родной земле и больше не брать шашку в руки, тогда уж не обессудь: ты больше не казак, а как есть гражданский. Паши землю, занимайся промыслом да плати подати.

Видно было, что слова эти азовцам не понравились. Кто морщился, кто качал головой. Но вслух не возмущались, так как знали: слова мои справедливые.

После моих слов разговор сам собой стих. Молодой азовец, сидевший сбоку от Зощенко, нахмурился и отвернулся к ручью. Авдей покрутил в пальцах луковицу и глянул на меня исподлобья.

— Складно рассуждаешь, Григорий. Только легко про государеву службу говорить тому, кому родную хату бросать не приходится.

— Это верно, — согласился я.

Мы доели и стали прощаться.

— С Богом, казачата. Глядишь, еще встретимся.

— Добре, Авдей Матвеевич. Желаем вам всем хорошо устроиться на новом месте.

На этом и расстались, продолжив путь домой.

Наконец показались знакомые поля, огороды и крыши Волынской. Казалось, ничего здесь не изменилось. Та же дорога, те же плетни, те же облаявшие нас собаки.

Только въезжал в станицу уже другой отряд. Всего месяц прошел, но испытаний на наши плечи легло немало. Парни даже на вид повзрослели.

Первыми нас заметили Машка с Ванькой Тетеревым. Они гнали по улице гусей, вооружившись хворостинами. Машка подняла голову, замерла и выронила вицу.

— Гриша!

Гуси тут же воспользовались замешательством и полезли в чей-то огород. Ванька проводил их взглядом, увидел нас и заорал громче Машки:

— Наши вернулись!

Он помчался вперед, а Маша кинулась ко мне. Я успел спешиться, и она врезалась в меня, крепко обняв.

— Тихо ты, егоза, тут я никуда не денусь.

— Знаю, — пробормотала она, не разжимая объятий. — Нам письмо привезли, да там все непонятно.

За время, пока мы добрались до своего база, Ванька успел поднять на уши всех родных. У ворот уже встречал дед Игнат с трубкой в руке.

— Здорово дневали, дедушка.

— Слава Богу, внучок.

— Чего худой такой? — Дед окинул меня внимательным взглядом.

— Видать, в Ставрополе худо кормили.

Дед фыркнул, подошел и крепко меня обнял.

— Долго-то как вы шлялись, Гришка.

Даша Дежнева выскочила следом. Сперва отвесила братьям по звонкому шлепку ладонью по плечу, потом обняла обоих разом.

— Месяц пропадали! Хоть бы еще письмо написали, балбесы какие.

— Так мы одно прислали, и будет, сестренка, — попытался оправдаться Данила.

Спешили нас встречать и Аслан с Сан Санычем на руках, и Алена. Крестник заметно округлился, щеки появились, взгляд стал осмысленнее, да и голос, кажись, сделался еще звонче.

— Опять тебя едва не потеряли, Гриша.

Алена передала мне сына. Я взял крестника на правую руку, левой только придерживал. Мальчуган узнал меня, схватил за ворот и потянул к себе.

— Узнал крестного, — улыбнулась Алена. — Или проверяет. С ним теперь ухо востро держать надо.

Малец чихнул мне прямо в лицо, и все рассмеялись. Встреча вышла теплой. Мы с парнями успели соскучиться по дому, да и гостинцев родным привезли немало. День прошел в расспросах, объятиях и раздаче подарков. А когда протопилась баня, мы дружно отправились смывать дорожную пыль.

Утром я добрался до своего фотографического хозяйства. Теперь, когда из Ставрополя привез всего с запасом, можно было делать памятные снимки, не опасаясь, что материалы вот-вот закончатся.

День обещал быть ясным, и домашние с утра зашевелились в ожидании маленького чуда, каким для них оставалась светопись. На базу поставили длинную скамью и несколько табуретов. Ванька Тетерев, прослышав, чем я собираюсь заняться, крутился рядом с самого утра. Вместе мы установили темную палатку, где я разложил все необходимое.

Первым явился Ефим Осокин с сыном Петрушкой и супругой Анной. Они давно ждали моего возвращения: я ведь обещал сделать им карточку, да путешествие в Ставрополь затянулось.

Ефим причесался, надел чистую черкеску и держался чинно, будто собрался к наказному атаману. А вот Петрушка чиниться не собирался. Крутил головой, хватал отца за газыри и все норовил слезть со стула да удрать.

— Держи его крепче, Ефим, — сказал я, выглядывая из-за аппарата. — Мне хотя бы несколько секунд надо.

— Да держу я, держу.

— Плохо держишь. Анна Игнатьевна, хоть вы помогите. А то будет у нас на карточке только Петрушкина задница, и все насмарку.

Загоготали мои башибузуки, ожидавшие неподалеку. Ефим покраснел, усадил малого на колено и сунул ему в руку рукоять нагайки. Петрушка сразу притих, с интересом перебирая ее пальчиками.

— Вот теперь не дышите.

Пластина на удивление удалась с первого раза. Ефим и Анна вышли серьезными, а Петрушка — с широкой улыбкой и поднятой над головой нагайкой.

Следом усадили Аслана с Аленой и Сан Санычем. Тут было проще. Крестник после кормления уснул и тихо лежал у матери на руках. Аслан при полном параде положил руку на рукоять Сомовской волчьей шашки, Аленка мило улыбалась. В последний момент в кадр влетела растрепанная Машка и своей непосредственностью сделала его живым.

Потом отдельную фотокарточку запросила и сама егоза. Машка обещала не дергаться. Аленка поправила ей платье, пригладила растрепанные локоны, и карточка получилась что надо.

Потом настала наша с дедушкой очередь. Помог Ванька Тетерев, уже не впервые занимавшийся со мной светописью. Когда я все подготовил и сел рядом с дедом, он снял крышку объектива и вернул ее на место через положенные три удара сердца.

Дальше пошли мои парни: он захотели отдельное фото всего отряда. Меня посадили в центре Семен с Данилой встали по краям, Ленька и Васятка тоже уселись на скамью, Гришата замер за спиной, вышло отлично.

Пришла очередь Тетеревых. И на этот раз отделаться не вышло у Семена Феофановича, который встал рядом с Татьяной Дмитриевной.

— Усы поправьте, Семен Феофанович, — подмигнул я ему.

— Иди ты, Гриша. С усами я уж как-нибудь сам разберусь.

Фотографией я занимался, пока солнце стояло высоко и хватало света. Под конец устал, надышался химией, а от запаса материалов осталось меньше половины. Зато все обещанные карточки сделал.

Напоследок мы уселись всем нашим табором перед домом: дед в середине, рядом Аленка с Сан Санычем, Аслан, Машка, Даша, Тетеревы, Туров и мои башибузуки. Я успел занять место в последний момент, а Ефим Осокин, которому долго объяснял, что нужно сделать, по моей команде снял крышку объектива и через несколько секунд вернул ее на место. Вышел чудесный общий снимок всей нашей семьи.

После светописи стали накрывать на стол. Все были нарядные, в хорошем настроении, в воздухе витало ощущение праздника. Мы обсуждали сделанные карточки, а парни гадали, что еще можно снять на память. Едва успели рассесться, как у ворот верхом показался Гаврила Трофимович.

— Здорово дневали, — обвел он нас взглядом, спешившись.

— Слава Богу, Гаврила Трофимович, — ответили ему со всех сторон.

— Садись с нами, атаман, — предложил дед.

— Благодарствую, Игнат Ерофеевич. Только я по делу. Мимо проезжал и решил сам сообщить.

— Чего стряслось-то опять? — спросил дед, слегка нахмурившись.

— Срочный приказ пришел. Волынской велено выставить полусотню казаков служилого разряда первой очереди. Отправляют в Закубанье.

Гаврила Трофимович продолжил:

— Там действуют регулярные войска, поддерживают их в основном полки Кубанского войска. Теперь запросили еще две сотни терцев. От нашего отдела тоже собирают, а Волынской определили поставить полусотню шашек.

— Скоро выступать? — спросил Аслан.

— Завтра день на подготовку, списки сверим. Послезавтра поутру выходить. Сначала в Пятигорск, на соединение.

Алена вздохнула, но причитать не стала. Только прижала сына ближе. Аслан приобнял ее за плечо.

— Ну что, Алена, полгода дома побыл, — сказал он негромко. — И сына дождался. Даст Бог, к первым шагам Сан Саныча вернусь. А может, и на побывку отпустят.

— А ты, сын, гляди, мамку мне не обижай. — Он потрепал Сан Саныча по макушке. Тот, словно почувствовав момент, ухватил батю за ус и громко залепетал.