Глава 19 · Лето пришло незаметно…

Признаться, за побратима я переживал. Из прошлой жизни знал: война с черкесами продлится еще пару лет, если история и дальше пойдет прежним путем. Пока все совпадало, так что и здесь перемен ждать не приходилось.

Головой я понимал, что Аслан не зеленый мальчишка. На полевой службе уже побывал, с оружием обращался на «ты». Да и волчья шашка теперь при нем. Только тревога от этого никуда не девалась.

В Закубанье ему не на парадах красоваться. Там будет настоящая служба, и боевых действий, скорее всего, не избежать. Разъезды, внешняя охрана, разведка, ночные секреты, стычки в лесу и засады на горных тропах. В такой войне нашего брата гибнет больше, чем в редких больших сражениях. Да и сражений тех там не предвиделось.

Так я весь день и провел за хозяйственными делами, думая об Аслане. Переключиться на что-нибудь другое не выходило.

Видать, потому ночью и приснился очередной сон. Раньше видения приходили после тяжелых потрясений или ранений, когда я сам оказывался на краю жизни и смерти. Теперь хватило одной тревоги за друга.

Такими темпами, глядишь, провидцем стану. Останется отрастить длинную седую бороду и принимать паломников. Или чем там еще старцы занимаются.

Сначала я почувствовал запах полыни. Горький, отчетливый. Потом разглядел серое небо, деревья и старую ограду станичного кладбища. Я снова смотрел на все со стороны. Такое уже случалось, поэтому удивляться не стал, а сразу сосредоточился на происходящем.

Место было знакомым и одновременно чужим. Кладбище в Волынской разрослось далеко за прежние границы. Старые кресты покосились, рядом стояли новые каменные памятники. За деревьями виднелись крыши куреней, но дома выглядели иначе.

По дорожке медленно шел седой старик. Аслана я узнал сразу, хотя ему было никак не меньше семидесяти. Высох, ссутулился, густая борода стала белой. В правой руке он держал чекмарь (посох) и при каждом шаге тяжело переносил на нее вес. Левая нога сгибалась нормально, а правая оставалась почти прямой. Колено, похоже, когда-то раздробило так, что сустав навсегда перестал работать.

Рядом шла Аленка. Маленькая сухонькая старушка в темном платке. Лицо прорезали морщины, волосы побелели, но взгляд остался прежним. Она несла корзину, прикрытую чистым рушником, и время от времени придерживала мужа под локоть.

— Не тяни меня, Аленка, сам дойду, — проворчал мой побратим.

— Вижу, как ты сам доходишь, — не отступила она. — Еще за корень зацепишься и полетишь носом в землю, аки в прошлый раз.

— Не полечу. Чекмарь-то мне на кой?

— Чекмарь у него… А ума за столько лет так и не прибавилось.

Старик хмыкнул. В этой усмешке я узнал того самого джигита, с которым мы прошли немало. Возраст ничего в нем не поменял.

Они остановились у двух соседних могил за общей низкой оградой. На каждой стоял православный крест. Дерево потемнело от времени, но за захоронениями ухаживали: траву выпололи, землю подсыпали, ограду недавно подкрасили.

На табличках я прочитал имена.

Семен Дежнев.

Данила Дежнев.

Даты расплывались. Сколько ни пытался приблизиться и всмотреться, цифры мутнели. Сон показывал только то, что сам желал, и идти у меня на поводу не собирался.

Алена поставила корзину на небольшую скамейку. Аслан снял папаху, перекрестился и сел, вытянув больную ногу.

Алена расстелила рядом белую полотнину. Поставила глубокую миску с вареной пшеницей, смешанной с медом и изюмом. Разложила блины, два небольших пирога и поставила глиняный кувшин с густым киселем.

Потом достала две веточки полыни и закрепила по одной возле каждого креста.

Аслан повел носом.

— Сема бы сейчас нос поморщил. Сказал бы: аки бычку сена принесла!

— Не сено это, дурень, а полынь. Родной землей пахнет. Но Семка точно что-нибудь такое выдал бы, прав ты, — слегка улыбнулась Алена. — Да и Даня за словом в карман не лез.

— Эх, Даня, голова бедовая! — протянул Аслан.

Старики переглянулись. Аленка вытерла глаза платком и достала из корзины небольшую стеклянную лампаду. Аслан несколько раз чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонью. Фитиль наконец занялся, и старик осторожно поставил лампаду между могилами.

Оба перекрестились.

— Упокой, Господи, души чад Твоих, казаков Семена и Данилы, — тихо произнесла Алена. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, и даруй Царствие Небесное.

Аслан повторил последние слова, потом долго молчал, глядя на два креста.

— Вот и пришли мы, братцы, — сказал он наконец. — Как обещали. А вы меня пережить обещали, да слова своего не сдержали, засранцы.

— Саша, не бранись на кладбище.

— Да ладно тебе, Аленушка. Они знают, что я любя.

— Столько лет прошло, а кажется, сейчас вылетите из-за ограды всей своей ватагой, — вздохнул Аслан. — Эх, не хватает вас. Шибко не хватает.

Я снова подался к табличкам, пытаясь разобрать хоть одну цифру. Год смерти, месяц, день, что угодно. И ничего не выходило.

Стоило взгляду зацепиться за ряд цифр, как они наливались мутью и расползались по дереву. Я заходил сбоку, приближался к могилам, но результат оставался прежним.

А понять хотелось. Если годы жизни разные, братья могли уйти каждый в свой срок. Болезнь, старость, обычная человеческая судьба. А если дата одна…

Неужели Семен с Данилой погибли вместе? Молодыми? В каком-нибудь бою, куда мне придется их повести? Успели ли завести семьи, народить детей? И что стало с медвежьей шашкой, если Даня не оставил сына?

— Да покажи ты, зараза! — Я еще раз дернулся к крестам.

Аслан с Аленой, конечно, меня не услышали. Для них меня здесь не было. Старики сидели у могил и тихо переговаривались, поглядывая на пламя лампады.

Словно в ответ на мои вопросы все вокруг изменилось. Поднялся ветер, он снова принес запах полыни. Солнце вспыхнуло так ярко, что я зажмурился.

А когда открыл глаза, вместо кладбищенской сырости пахло свежим хлебом, печеным мясом и горячим воском. Я был в просторной горнице. Передо мной тянулся длинный стол, заставленный блюдами, а за ним сидело столько людей, что я не сразу понял, куда смотреть.

Аслан оказался здесь же.

Тот же седой, сухой старик с негнущейся ногой. Только теперь на нем была праздничная черкеска, а чекмарь стоял рядом, прислоненный к лавке. Он сидел по правую руку от хозяина застолья и время от времени поглаживал длинный седой ус. Рядом устроилась Алена, все такая же маленькая и сухонькая. Вокруг нее, по всему видать, сидели взрослые внучки.

Во главе стола расположился широкоплечий казак лет пятидесяти. Седина уже пробилась в бороду и виски, но спину он держал прямо. Что-то знакомое было в разрезе глаз, в упрямой складке возле рта и в том, как он щурился при разговоре.

Я знал этого человека, хотя взрослым никогда не видел.

Сан Саныч.

Тот самый щекастый младенец, которого Аслан еще недавно держал на руках. Мой крестник вырос в настоящего богатыря и теперь сам возглавлял огромную семью.

Народу за столом хватило бы на добрый взвод. Сыновья Сан Саныча сидели ближе к отцу, рядом их жены. Дальше теснились внуки и внучки. Самые малые то и дело ныряли под стол, получали от матерей легкие шлепки и снова принимались шкодить.

Казаки надели нарядные черкески. Серебро на поясах и газырях поблескивало в свете ламп. Женщины тоже облачились в лучшие наряды. Одна молодая казачка у дальнего конца стола постоянно комкала платок и старалась не смотреть на мужа.

Молодой казак лет двадцати пяти сидел напротив Сан Саныча. Новая черкеска еще не успела обмяться по фигуре, за спиной у стены стояли походные сумы.

Тут до меня дошло, по какому случаю собрали всю родню Сомовых.

Никакой это был не праздник.

Казака провожали на войну с германцем. На ту самую мясорубку, которую в моей прежней жизни назовут Первой мировой.

Сан Саныч поднялся. Разговоры сразу стихли, даже ребятня угомонилась.

— Что сказать тебе, сын… — начал он и на миг запнулся. — Казачью службу ты знаешь. Мы с дедом тебя не для забавы учили. Теперь твой черед за Отечество наше постоять, а мы будем ждать. Возвращайся живой. Ангела-хранителя тебе в дорогу, сын.

Сан Саныч перекрестил его.

— Помню, батя, — подался к отцу молодой казак. — Обязательно вернусь!

Аслан постучал костяшками по столу.

— Подойди ко мне, внучек.

Молодой казак обошел стол и остановился перед стариком. Аслан долго смотрел на него снизу вверх. Потом ухватился за край стола, поднялся без помощи и положил ладонь внуку на плечо.

— Твой батя верно сказал. Дурниной голову не сложи и честь Сомовых не посрами!

— Не посрамлю, дедушка Саша.

— Шашку береги, — добавил Аслан. — Она тебя из любой беды вытащит, коли с умом. Но ты и сам знаешь.

— Знаю, деда.

Он обнял старика.

Только теперь я заметил простые темные ножны, знакомую рукоять и потертый ремень. Это была та самая сомовская шашка с волчьей головой.

Картинка снова сменилась. Только что семья Сомовых сидела за длинным столом, а через мгновение я стоял посреди двора под серым утренним небом.

У ворот толпились родные. Женщины крестили уезжающих, дети путались под ногами, кто-то придерживал коней. Молодой Сомов уже сидел в седле. Через плечо висела винтовка Мосина, к седлу была приторочены походные сумы, а волчья шашка покоилась в ножнах.

Сан Саныч стоял возле стремени и еще раз проверял подпругу, хотя там и без него все было как надо. Руки требовалось чем-то занять, чтобы не показать волнения перед сыном.

Аслан держался рядом. Старик опирался на чекмарь, но изо всех сил вытягивался, словно хотел проводить внука не согбенным дедом, а тем молодым джигитом, каким я его помнил.

— Помни, чего тебе сказали, — проворчал он. — Не лезь дурниной и головой думай, как я тебя учил!

— Помню, дедушка.

— И письма пиши, — добавила Алена. — Не как твой дед когда-то.

Она покосилась на старика.

— Да писал я! — возмутился Аслан. — Писал!

— Три письма за полгода.

— Так служба была, не на отдых чай ездил.

Молодой казак улыбнулся, наклонился с седла и обнял бабушку. Потом подал руку отцу и коснулся плеча Аслана.

Конь переступил, звякнул удилами. Остальные всадники уже вытягивались за воротами по двое. Я скользнул взглядом по лицам и замер.

Рядом с внуком Аслана сидел казак лет двадцати с небольшим. Худощавый, светлоглазый, с упрямо сжатыми губами. На миг мне показалось, что это Данила. Но нет, не он.

Черты были Данины, только сложились немного иначе. Подбородок тяжелее, нос прямее, плечи шире. Так мог выглядеть его сын или внук.

Скорее все же внук. До войны с германцем оставалось больше полувека, и сам Даня к тому времени должен был стать седым стариком.

Молодой Дежнев повернулся к провожающим, снял папаху и перекрестился. На боку висели знакомые ножны. Рукоять я тоже узнал. Это была шашка с медведем. Шашка Данилы Дежнева.

У меня отлегло от души. Род Дежневых не прервется. Даня успеет оставить детей, а те подарят ему внуков. И клинок с медведем не исчезнет, не попадет к чужим, а останется в семье.

Сон не показал, когда умрут братья. Не пожелал открыть, доживут ли они до старости и уйдут каждый в свой срок или встанут рядом в последнем бою. Но хотя бы на один вопрос ответил, и на том спасибо.

— Трогаем, брат, — сказал молодой Сомов.

Дежнев кивнул, поправил папаху и повернул коня. Они выехали со двора бок о бок, следом потянулись остальные. Копыта застучали по сухой дороге. Родня еще долго стояла у ворот, глядя им вслед.

Проснулся я от заливистого пения петуха. В печи потрескивали дрова, а я лежал, смотрел в потолок и как дурак улыбался.

Сон открыл многое, но главное, оставил после себя не тревогу, а спокойствие и надежду.

С братьями еще могло случиться всякое. Жизнь непредсказуема, и никакой сон не даст бессмертия. Да и не нужно оно. Главное, род Дежневых не прервется, медвежья шашка перейдет к потомку Дани, как волчья к внуку Аслана.

Видать, пока мы все делали правильно.

Я не стал искать объяснений и списывать увиденное на случайность или горячку. Теперь отчего-то знал, как будет, и этого хватало. Видения уже не раз показывали то, чего я сам знать не мог. Пора было признать очевидное: они действительно открывали куски будущего.

Не целиком и не по моему желанию, но все же.

— Ну дай-то Бог, — сказал я одними губами и перекрестился.

Весна прошла без особых приключений. Обычно они сами меня находили, а тут чуйка молчала. Я уже даже начал переживать, не случилось ли чего.

Бездельем, конечно, маяться не приходилось. Работы было полным-полно с утра до вечера: лошади, огороды, учебная полоса, школа, занятия с моими башибузуками. Крышу на бане опять пришлось подлатать. В этом году дошли руки и до садов. Там вовсю управлялась Татьяна Дмитриевна, особой помощи ей не требовалось, но кое-где я все-таки пригодился.

Рана, полученная от генеральши, окончательно перестала о себе напоминать. К началу лета остался лишь плотный рубец. Я снова мог подтягиваться, работать шашками обеими руками, стрелять лежа и носиться по полосе вместе с парнями. Первое время приходилось беречься, а теперь я вернул прежние нагрузки.

Тело окрепло быстро. Молодость и доставшаяся мне вместе с попаданием в этот мир регенерация сделали свое дело.

Десятого июня мне исполнилось пятнадцать.

Большого праздника не устраивали. У казаков именины почитали куда серьезнее, да и я сам не хотел поднимать шум из-за того, что стал на год старше.

Но домашние этот день не забыли и даже удивили меня.

После вечерней тренировки я вернулся пыльный и голодный, а под навесом уже стоял накрытый стол. Даша испекла два круглика с мясом и приготовила саломаху, как я люблю. Алена принесла пироги с творогом. Машка всучила мне небольшой пряник, который, по ее словам, помогала делать сама, беря уроки у Пелагеи Колотовой.

Дед Игнат разлил взрослым по чарке чихиря, а мне наполнил половину.

— Пятнадцать тебе, внучок, — сказал он, глядя поверх кружки. — Не малец уже. Глядишь, в этом году и ума прибавится. Не станешь в каждую замятню свой нос совать, о продолжении рода задумаешься.

— Сделаю, дедушка. Я с самого утра чувствую, что стал мудрее. Глядишь, и сработают твои наставления.

— Угу, угу. Свежо предание, — хмыкнул он.

Все за столом засмеялись. Дед перекрестил меня и пожелал крепкого здоровья да голову светлую не терять. Остальные тоже сказали добрые слова.

Мои парни учудили. Видать, решили пошутить и принесли здоровую деревянную мишень. На ней вырезали смешную рожу с характерным носом и горбинкой. Нос этот очень уж напоминал одного известного мне чиновника.

— Это кто, братцы? — спросил я, улыбаясь.

— Главный враг, — серьезно ответил Данила. — Хошь из «Ремингтона» в него пали, хошь ножи метай!

Посидели недолго. Хорошенько поели, выпили узвару, и на том праздник закончился. Утром началась обычная работа. Летом ее всегда хватало. Хозяйство у нас немалое, за всем пригляд нужен.

Через несколько дней навалилась такая жара, что к полудню даже собаки прятались в будки и под телеги или лежали, высунув языки. Дождя не было почти две седмицы. Земля на тракте растрескалась, трава в сухих местах выгорела до желтизны.

Несколько дней с востока дул горячий ветер, словно из печной трубы.

Тем утром мы с парнями чинили учебную полосу за станицей. Весенними дождями осыпало один край рва, несколько столбов возле стены повело. Решили не ждать, пока кто-нибудь сверзится и сломает шею, а привести все в порядок.

Семен с Данилой выравнивали стену. Ленька и Васятка таскали жерди. Гришата сидел в яме, выгребал осыпавшуюся землю и время от времени высовывал голову, прося воды.

Я копал яму под столб. Рубаха прилипла к спине, ладони скользили по черенку лопаты.

— Перерыв, братцы. Давайте поснедаем, — скомандовал я. — Чего там у нас сегодня?

Парни бросили инструмент, потянулись к бурдюку и стали разливать воду по кружкам. Потом достали нехитрую снедь, которой нас снабдила Дашка Дежнева.

Я сел в тени стены, сделал несколько глотков теплой воды и повел носом. В воздухе едва заметно тянуло дымом. Не от стряпки или печи, да и кто станет топить в такую жару. Так пахла горящая сухая трава.

Я поднялся.

— Чуете?

— Дымом тянет, — Семен тоже повел носом.

— От станицы, что ли? — спросил Васятка.

Я посмотрел на восток. Над дальними увалами небо оставалось чистым, но у самого горизонта лежала темная, слишком ровная полоса. Точно не дождевая туча. Горячий ветер снова принес запах, теперь уже явную гарь.

Я прикрыл глаза и потянулся к Хану. Через минуту он уже летел в сторону дымки, а я его глазами несся на восток над иссушенными полями, балками и редкими рощицами.

Темная полоса быстро разрасталась. Потом я увидел дым.

Его было много. Черные и серые клубы ползли вдоль земли, закрывая дальние перелески. Под ними временами вспыхивал багровый край. Ветер гнал огонь на запад.

Разглядеть весь фронт пожара не получилось. Дым резал глаза даже Хану, а лететь в жарких потоках воздуха было непросто. Я успел увидеть разбегающийся скот, две подводы на дороге и людей, пытавшихся гнать лошадей от огня.

— Степной пал, — сказал я, пошатнувшись выходя из полета.

Парни нахмурились. Все знали, как страшен степной пожар своей скоростью. На открытом месте огонь несется быстро, перемахивает через дорогу и пожирает все на своем пути. А сейчас ветер гнал его в нашу сторону.

До Волынской было еще далеко. Предгорья, балки и распаханные поля могли остановить огонь раньше. Но соседним станицам и хуторам повезет точно меньше. Если пал доберется до домов, беды не миновать. Там скот, хлеб, сено, старики и дети.

— Семен, собирай инструмент. Даня, скачи в правление. Скажи атаману: с востока идет большой пожар. Живо!

До станицы мы добрались бегом. Еще на ходу услышали тревожный звон колокола. Значит, дым заметили не только мы.

У правления уже собирались казаки. Кто-то привел оседланных коней, другие тащили лопаты, топоры и вилы. Добровольцы готовились идти на помощь соседям, остальные оставались встречать огонь здесь, если придется.

Собрались быстро. Сначала пошли рысью, а за околицей перешли в намет. Кони чуяли гарь, нервничали и всхрапывали.

За первым длинным увалом горизонт открылся целиком. Он был черным от дыма. Ветер гнал пламя на запад, и нам следовало поспешать.