Глава 3 · Карточная игра

— Господин поручик! — крикнул кто-то из захмелевших уже драгун. — Вы нас слышите? Поддержите пари?

Бекетов отмахнулся, даже не оглянувшись на голос. Не до того ему сейчас было, свежие воспоминания не давали покоя. Да и я подливал масла в огонь своими расспросами.

— Так вот, — сказал Бекетов, глядя не на меня, а в кружку, будто что-то там видел. — Дело было под Рождество. Мы шли через предгорья, двигались медленно, потому что нога у одного из драгун распухла. Идем, стало быть, и видим: спускается с тропы маленький отряд. Десяток человек, может чуть больше. Все оборванные, лошади худые, мешки с припасами тощие, полупустые. Я сначала хотел команду дать — все-таки явно не мирных жителей повстречали. Но погодил минутку, наблюдая за горцами. И правильно сделал — оборванцы эти первыми белую тряпку выкинули.

Бекетов усмехнулся.

— Подошли, разговорились. Оказались абадзехами. Но не воевать шли, а уйти хотели. В Турцию, говорят, направлялись, к единоверцам. Собрались было пройти через убыхские земли к морю, сесть на корабль. А убыхи их не пустили.

— Не пропустили? — искренне удивился я.

— Именно. Вот тебе, Гриша, и дружные черкесские племена. Убыхи больше прочих подначивают остальных горцев к войне с русскими, а сами же ими и прикрываются. Отступить в Турцию им не дают, стыдят, упрекают в трусости, подначивают с нами сражаться. Помощь обещают да вот только не всегда обещанное предоставляют. Кабы эти абадзехи не положили столько наших в войне, так мне этот народец даже жаль было бы, право слово.

Я слушал и думал о том, что историю эту знаю наперед, но слышать ее из первых уст все равно было иначе. Куда тяжелее, чем читать в учебниках истории в 21 веке.

— Дальше-то что было? — спросил я.

— А дальше эти встреченные нами абадзехи рассказали, как сцепились с теми убыхами, которые их не пускали. Представляешь? Но вроде не врали — я в людях маленько разбираюсь. Однако столь малым отрядом пройти убыхские земли и благополучно сесть на турецкий корабль — задача непосильная, раз сразу не задалось. Потому абадзехи эти, окончательно поссорившись со своими «союзниками», возвратились домой.

— Домой? В родной аул?

— Ну как сказать… С домом у них, конечно, очередная незадача вышла. Вернулись они на пепелище. Не было больше их аула на прежнем месте. Вот такой вот урок всем тем, кто против государства Российского воевать начинает.

Я помолчал. Бекетов тоже молчал, кружку отодвинул, но глядел все равно куда-то мимо меня.

Именно такой судьбы для Дауров, Бажецук, Остапа я и опасался. Но вместе с тем подобного развития событий и ожидал как наиболее вероятного. Историю я знал из прошлой жизни и понимал, что будет происходить с черкесами и их поселениями при сопротивлении русской армии.

Загрустив, понуро ждал продолжения рассказа, даже не зная, что тут еще спросить-то.

— Но удивительно другое, — продолжил свой рассказ Бекетов. — Буквально через неделю мы встретили их снова. Уже обратно шли из родных мест и снова в сторону моря направлялись. Только теперь другой дорогой — хотели не через убыхов, а через шапсугов пройти, чтоб все-таки выйти к побережью и к кораблям. Не знаю, удалось им во второй раз или нет. Но я искренне пожелал им удачи и отпустил с миром. Даже мешок овса отдал — лошадей пожалел. Скотина ж не виновата, что у их хозяев в головах ветер гуляет. Слишком уж они жалко выглядели.

Я медленно выдохнул. Живы, значит, покамест мои старые знакомые. А дальше — как Бог даст.

А все ж таки редкой живучести этот казак Ворон. Мы ж его уже, считай похоронили. А может это шашки ему помогли? Они и его проклятие, и его спасение. Еще и птица такая… Неспроста вороны так любят места побоищ да кладбища…

Впрочем, молодцы Ворон да Лиса хотя бы в том, что не стали воевать с русскими. Стараются избежать сражений и уплыть, как и обещала мне Бажецук в одном из последних наших разговоров.

— Получается, это ранение, — я кивнул на руку поручика, — к той встрече никакого отношения не имеет?

— Совершенно никакого. Я ж о том говорил уже. То была совсем другая стычка, с шапсугами. И обидчик мой давно наказан, в том же бою. Наказан второй рукой, здоровой, — улыбнулся наконец-то доселе мрачный Бекетов, поднял правый кулак и демонстративно его сжал.

— Понятно, — сказал я и тоже невольно усмехнулся.

— Я вот что еще спросить хотел… — произнес я, когда пауза немного затянулась. — Корнет Рубанин когда в часть возвращается?

— Через неделю. — Бекетов бросил взгляд на молодоженов. — Служба ждать не может. Мундир он надел — значит, знал, на что шел. Девочка у него умная, с пониманием. Успела среди казачек пожить, а казачки знают, что такое ждать мужа со службы.

— Это верно… А вы сами когда возвращаться планировали?

— Пока доктора не дозволяют, — поручик недовольно поморщился. — Но думаю, что самое большее — еще месяц, и догоню корнета.

— Думаю, вскоре муж увезет жену из станицы, будут в городе жить, — сказал я. — У Тетеревых и дом в Пятигорске имеется.

— А может летом в Ставрополь переедут или в Екатеринодар, — поддержал Бекетов. — Но согласен с тобой, что в казачьей станице надолго не задержатся. Все-таки корнет Рубанин из другого теста человек, ему город нужен, общество, а не стада да посевы.

— Ну что ж, в добрый путь, как говорится, — вздохнул я. — Главное, чтоб в семье любовь была да чтоб все здоровыми жили.

Следующее утро после свадьбы для некоторых оказалось тяжелым.

Большинство гостей были припухшие, с тяжелыми веками и замедленными движениями. Кто не рассчитал с вином вчера, теперь ходил осторожно, словно боялся расплескать что-то внутри головы.

Двор правления, где вчера гуляли, пока толком не прибирали, так как казачья свадьба должны продолжаться самое малое дня три. В этом плане праздник Насти и Рубанина проигрывал, армейские драгуны не могли себе позволить столь долгих гуляний. Ну нам-то, станичникам, так даже спокойнее, что «совместная» свадьба за один день закончилась, а теперь большинство гостей уедет и только наши останутся.

Главное, что тот самый единственный день прошел благополучно. Никто никому вчера рожи не бил. Казаки с драгунами разошлись по-хорошему — выпили, попели, померялись удалью в пляске, но без каких-либо споров да конфликтов. Все ж таки с обеих сторон народ служилый, а не пьяное мужичье с ярмарки.

Я брел от Тетеревых к правлению, когда за углом услышал веселый голос Рубанина. Корнет разговаривал с кем-то из своих. Голос у него был веселый и добрый, и сам корнет прямо лучился от удовольствия. Мне он напомнил поджарого кота, наконец-то вдоволь наевшегося сметаной. Кроме того, жених накануне первой брачной ночи, в отличие от прочих, за вином особо не гонялся. Ждал куда более приятного удовольствия. И, судя по всему, остался весьма доволен результатом.

Рядом с Рубаниным стояли Бекетов и незнакомый мне драгунский унтер-офицер лет тридцати, с пышными бакенбардами. Унтер был широкоплечий, с коротким носом картошкой и хитрыми глазами. В руках он вертел какую-то маленькую коробочку вроде табакерки.

— Господин Прохоров! — шутливо окликнул меня поручик Бекетов. — Как спалось?

— Сносно, — ответил я, подходя. — А молодой наш, я гляжу, бодрее всей станицы нынче. Верно говорю, Сергей Андреевич?

Корнет засмеялся. Щеки у него порозовели от свежего воздуха, глаза блестели.

— Есть маленько, — признал он.

— Григорий, глянь-ка, — позвал меня Бекетов. Мне показалось, что сегодня он был в лучшем расположении духа, чем вчера.

— Вот, — унтер-офицер показал свою «коробочку», демонстрируя то, что хотел мне показать Бекетов.

На ладони у него лежала колода игральных карт.

Я разглядел, что карты не затертые, а новые, пока нетронутые.

— Предлагаю, господа, не бездельничать без толку, — хитро улыбнулся унтер. — Скучать на утреннем морозе — занятие бесполезное. А у меня вот имеется, как видите, чудесная атласная колода. Самого свежего издания, с рисунками художника Шарлеманя. В Екатеринодаре купил у одного иностранца. Поглядите, что за работа!

Он протянул мне карты веером. Я взял одну — туза пик. Рисунок и правда был хорош. Фигуры выполнены с прилежанием: короли в тяжелых латах, с коронами, с задумчивыми лицами средневековых государей. Валеты — лихие молодцы с усами, каждый при оружии, каждый смотрит чуть иначе. Изображения четкие, краски насыщенные. В провинции такая колода выглядит настоящим предметом роскоши.

— Хороши, — похвалил я, возвращая туза. — И во что же предлагаете играть?

— Преферанс. Нам четвертый как раз нужен. Вот поручик, вот корнет, вот я. Ну а четвертым — вы, молодой человек, окажите нам честь.

Я так и не понял, унтер искренне говорил или ерничал, общаясь со мной, подростком, в такой манере. Но никакой издевки в его голосе я не уловил, потому принял приглашение за искреннее. Хотя ситуация была мягко говоря странная, чтоб за один игральный стол садились офицеры да унтер, а вдобавок еще и подросток-казачонок. Еще б бабу позвали, ухмыльнулся я про себя. Да, в моей прошлой жизни карты стали чем-то обычным, играли и женщины, и дети. Но пока что среди казачества таким никто не баловался, грешно это. Да и офицеры предпочитали играть с равными себе. Видимо, слишком уж невмоготу им было сейчас, что решились на подобное. «Игровая зависимость», как сказал бы я в прошлой жизни 21-го века.

Бекетов и Рубанин действительно смотрели на меня выжидательно и чуть ли не просяще, так что я еще сильнее утвердился в своем мнении на счет «зависимости». В городах карточные столы были делом привычным — светский салон без них и не салон вовсе. Но одно дело за зеленым сукном в гостиной у какого-нибудь полковника, другое — в чужом доме, да вдобавок в казачьей станице. Потому господа офицеры старались соблюдать хотя бы видимость приличий и желали вначале получить хозяйское разрешение. По уму на этом дворе хозяином был атаман Строев, но он куда-то запропастился с утра. Да и мог не разрешить он такое нехорошее дело, как карты. Потому пошли домой ко мне. Я знал, что деда сегодня нет и не будет до самого вечера. Иначе, думаю, он бы не позволил играть и разогнал бы нас, подловив за этим бесовским занятием.

Спрашивается, а чего я-то, понимая недостатки этого странного предложения, все равно на него повелся? Да, признаться, мне и самому захотелось сыграть. Когда я последний раз играл во что-то азартное? В прошлой жизни было дело. Здесь же все больше кинжалы, лошади, разбойники. О картах и думать забыл. И если буду и дальше жить правильной жизнью казака, никогда и вовсе не сыграю. Потому решил согрешить, признаю. Потому явно буду каяться на исповеди у батюшка Василия.

— На деньги игра? — усмехнулся я.

— Хотя бы небольшие ставки нужны, разумеется, — подтвердил унтер. — Ради удовольствия, а не разорения друг дружки.

Унтер-офицера звали Федором Кузьмичом Ратаевым. Это я узнал, пока мы шли ко мне домой.

Игроки расселись в горнице за большим столом.

— В преферанс умеешь, Григорий? — спросил Бекетов, пока Ратаев тасовал колоду.

— Слыхал, но краем уха, — ответил я честно, так как правила преферанса из 21-го века и нынешнего времени значительно отличались. — Знаю, что игра дворянская, а я в светских салонах не бывал. Расскажите правила, если не в тягость.

Бекетов кивнул с таким видом, будто именно этого и ждал.

— Жаль, нет у меня с собой книжицы одной полезной, — сказал он. — Год сорок третий, автор некий Кульчицкий, называется «Некоторые великие и полезные истины об игре преферанс». Там все изложено так ясно и толково, что даже человек без карточного опыта вникнет. Но попробую сам объяснить, уж не взыщи.

Я кивнул и слушал. Слушал внимательно, потому что уже через пару минут понял, что поступил правильно, не понадеявшись на собственные знания. Например, сейчас, в девятнадцатом веке запись вообще не велась, а расчет производился после каждой раздачи. Не могу уверенно сказать, хорошо это или плохо, однако определенно делало игру более динамичной.

— Заранее условимся о прейскуранте: сыграл семерную — изволь получить выигрыш, сел без семи — плати штраф, — объяснял Бекетов. — Понятно?

— Понял, — кивнул я.

— Далее. Масти имеют старшинство. Пиковая семерная — восемь очков. Трефовая — двенадцать. Бубновая — шестнадцать. Червовая — двадцать. Бескозырная — двадцать четыре. Шестерная же оценивается вдвое меньше соответствующей семерной.

Я помолчал, прикидывая. Получалось, что червовая и бескозырная шестерная стоила дороже пиковой семерной — это уже был нюанс, который менял стратегию существенно.

— А мизер?

— Что? — не понял Бекетов.

— Мизер. Игра без взяток.

— Не слышал о такой, — сказал Бекетов с интересом. — Откуда?

— Слышал где-то краем уха, — уклонился я. — Может, придумали уже где-то?

— Возможно, — Бекетов пожал плечами. — Но мы так не играем. Хотя идея, признаться, занятная. Расскажешь потом подробнее.

— Господа, разрешите уже начинать? — с явным нетерпением в голосе поторопил нас Ратаев.

Унтер начал сдавать, и карты легли на стол.

Я смотрел на свою руку. Три карты — негусто, но посмотрим. В преферансе при неполной информации о силе соперников нужно прощупывать, а не рисковать с места в карьер.

Поначалу все именно так и вышло — я проигрывал. Не катастрофически, но стабильно. Новые правила я вроде как и понял, но порой действовал на автомате по старой памяти, по собственным закоренелым привычкам. А здешний преферанс требовал другого.

Ратаев играл грубо. Напором и без особых тонкостей. Он то лез в дорогой контракт с картами средними, то рисковал там, где разумнее было пасовать. В общем, солдатский стиль — либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Иногда получалось, но чаще он платил штраф. Но смотрел на потери небрежно и даже презрительно, словно потеря очередной монеты его совершенно не обеспокоила.

Рубанин играл иначе. Вчерашнее торжество и наверняка приятная ночь еще не улеглись в нем. Корнет был на душевном подъеме, на волне, как говорится. Когда получал хорошие карты, в нем сразу загоралось радостная эмоция. Еле-еле, самую малость, но краска на щеках становилась гуще, пальцы чуть крепче сжимали веер. Если же рука выходила слабой, он откидывался чуть назад, как будто отстранялся от стола — и это тоже о чем-то говорило.

Бекетов играл интереснее всех и считать его было тоже труднее. Он молчал почти всегда. Делал ставки ровно, без лишних жестов и без многозначительных пауз. Самый опасный за этим столом был именно поручик и я это быстро понял.

Ратаев барабанил пальцами по краю стола, когда блефовал. Я заметил это на третьей раздаче, проверил на четвертой — да, работает наблюдение.

Попробовал я проверить и Рубанина — и тут мои наблюдения тоже не подкачали. Он чуть больше краснел всегда, когда держал сильную масть. Я сыграл против него вслепую, исходя из одного этого — и угадал.

Даже к Бекетову удалось подобрать свой ключик. Он никогда долго не торговался с плохими картами. Быстрый пас от поручика — почти верный признак его слабой руки.

С этого момента дело пошло иначе. Я начал выигрывать. И даже не за счет того, что знал о картах, а исключительно потому, что узнал о манере игры моих соперников.

Вскоре Ратаев начал злиться, Бекетов оставался невозмутим, а вот Рубанин…

Он начал проигрывать сильнее всех. Сначала немного. Потом больше и больше.

Вышло так, что несколько раздач подряд карты ему шли плохие, а рисковал он в них излишне. Может, давал о себе знать вчерашний день — когда человек счастлив, он и на сомнительный контракт пойдет охотнее, чем следует.

Я задумался, стоит ли продолжать игру в том же духе, но тут услышал шаги у двери.

Настя заглянула к нам, наверное, она искала мужа.

Увидела любимого Сергея — улыбнулась в первую секунду. А когда дошло, что здесь происходит, то нахмурилась и закусила губу. На лице у нее мелькнул не то, чтобы упрек, но тихое расстройство. Сергей же азартно пялился на карты и даже не заметил тихо вошедшую молодую жену.

Настя не сказала ни слова. Постояла секунду и ушла.

В голове у меня что-то щелкнуло. Вот тебе и счастливое утро после свадьбы. Этот молодой придурок, которого я вчера нахваливал, сейчас же может все свадебные деньги проиграть! Воистину говорят, что идеальных людей не бывает и у каждого найдется своя слабость. Похоже, нашлась такая и у корнета Рубанина.

Я взял следующие карты и задумался.

Кажется, Бекетов тоже заметил Настю. И возможно подумал о том же, что и я. Это было понятно по тому, как долго и задумчиво он смотрел на пустой дверной проем после того, как Настя ушла.

— Что-то мы нынче, господа, слишком серьезно воюем с молодым супругом, — произнес он негромко, словно бы в шутку, но с явным намеком.

И бросил на меня быстрый, но многозначительный взгляд. Если бы я в этот миг не наблюдал за поручиком, то и не заметил бы этого полуподмигивания.

Я понял сразу и еле заметно кивнул поручику.

Рубанин поднял голову от карт, заозирался, словно бы только что проснулся.

— Что? Нет-нет, все в порядке, — сказал он бодро. Впрочем, я разглядел, что бодрость эта была наигранной.

— Следующая раздача, — объявил Ратаев и взял колоду.

И вот с этого момента многое за столом переменилось. Не грубо, а весьма тонко и аккуратно, так, что Ратаев и Рубанин ничего не поняли.

Бекетов, получая хорошую руку, пасовал раньше обычного. При других обстоятельствах он бы точно сделал ставку. Я в одном розыгрыше «не угадал» с ходом. Причем ошибся так глупо, как ошибаются совсем уж зеленые новички.

В общем, мы с поручиком начали играть на пользу Рубанина.

Унтер Ратаев злился, но в одиночку против троих он уже ничего не вытягивал.

Корнет Рубанин при этом не должен был ничего замечать. Именно это было важнее всего — чтобы он думал, что выигрывает честно, своей игрой. Иначе молодой офицер обидится, ведь наши «поддавки» тогда будут выглядеть подачкой, а не его победой.

На последней раздаче Рубанин получил руку — я видел, как у него чуть раздулись ноздри, один из его характерных признаков. Скорее всего там средняя рука, в другой ситуации рискованная. Но он объявил червонную семерную.

Бекетов спасовал. Я в розыгрыше снова «ошибся» — сбросил не ту карту, отдал взятку, которую при аккуратной игре держал бы. Ратаев попросту не справился.

Рубанин выиграл крупно. Особенно если считать относительно прежних потерь, которые в один момент перекрылись.

Мы с Бекетовым заулыбались и начали потягиваться, зевать, изображая, что уже устали от игры. Не забыли, разумеется, поздравить победителя. Унтер не разделял нашей радости, ворчал что-то, однако корнета тоже искренне поздравил с победой.

Рубанин не заметил нашего с поручиком сговора и был действительно счастлив. Только что женился, теперь вот обыграл всех в карты. Утро у человека выдалось по-настоящему удачным.

Потом Ратаев поспешил откланяться. Корнет Рубанин вспомнил, наконец, о молодой жене и поспешил к ней.

Мы с Бекетовым остались за столом вдвоем.

— Молодым супругам сразу же после свадьбы не следует оставаться в убытке, — сказал поручик с едва уловимой усмешкой.

Я помолчал.

— Вы это сразу решили? Или как Настя заглянула?

— Как заглянула, — признался Бекетов. — Хотя, если честно, и без нее не стал бы добивать. Неприятно бы получилось.

Я смотрел на него и думал о том, что зауважал поручика еще больше прежнего. Да, нашелся наконец свой недостаток и у Бекетова. Страсть к игре была пороком многих русских офицеров того времени. Проигрывали состояния, стрелялись на дуэлях, да мало ли всем известных историй… Однако Бекетов берега видел и мог утихомирить свой азарт ради более важной высокой цели. Главнее игры были для него человечность и благородство. Вот она — старая офицерская культура. Честь дороже выигрыша.