Глава 4 · Масленичные гуляния

Двенадцатого февраля 1862 года я проснулся от грохота посуды. Наступила сырная седмица, и еще до рассвета на нашей кухне началось копошение хозяюшек. Я хотел перевернуться на другой бок, но нос уже учуял запах топленого масла, теплой печи и пшенной муки. Крупу для блинов мололи вручную, и шуму от этого было не мало. Какой уж тут сон.

Я быстро оделся и пошел глянуть, что там творится.

Аленка замешивала тесто в большой кадушке. Даша просеивала муку и уже успела припудрить себе щеки. Татьяна Дмитриевна хлопотала у печи, а Машка крутилась рядом, норовя всюду сунуть свой нос.

— Гриша, не стой столбом, коли встал! — шикнула на меня Аленка. — Или помогай, или иди к деду.

— Так я только поглядеть, — поднял я ладони.

— Поглядеть он явился, засоня, — улыбнулась Даша.

На лавке стояли миски, кувшины с молоком, яйца, сметана. Ложки и поварешки разложены по местам в рядок. Выходило, вся женская половина нашего прохоровского совместного хозяйства решила готовить именно на нашей кухне.

— Девчата, вы тут небось всю станицу блинами накормить решили?

— А ты думал? Масленица на носу, — отозвалась Татьяна Дмитриевна, не оборачиваясь. — Одни твои казачата прорву стрескают, а нам на цельную седмицу сготовить надо.

В горницу зашел дед. Видно, что сам проснулся уже давно, но в бабье царство вмешиваться не спешил.

— Чего расшумелись с самого утра? — буркнул он.

— Так блины же, дедушка! — вылезла из-за Тетеревой Машка.

— Блины, блины, то хорошо, — кивнул дед. — Только помни, егоза, Масленица не для того дадена, чтобы брюхо до отказу набить. Главное перед постом душу в порядок привести.

Он уселся с краю лавки.

— Мясо уж не едим. Молочное, яйца, рыба, масло, блины пока дозволены. А дальше Великий пост. Там уж не забалуешь.

Татьяна Дмитриевна ловко поддела первый блин деревянной лопаткой. Вышел он неровный, краешек чуть прихватило, зато пах так, что желудок сразу дал о себе знать.

— Первый, — пожала она плечами.

Аленка поставила блюдце. Татьяна Дмитриевна положила туда блин, смазала маслом и перекрестилась.

— За упокой родительских душ, — тихо произнес дед.

Все перекрестились. Даже вертлявая Машка притихла.

Когда стопка блинов начала расти, Хан, до того спокойно сидевший на жердочке, вытянул шею. Потом степенно переступил с лапы на лапу и щелкнул клювом.

— Гляди-ка, — прошептала Машка. — Хан тоже блинов хочет.

— Это же не мясо, — махнул рукой дед.

Хан снова настойчиво щелкнул клювом.

— Дедушка, ну маленький кусочек. У него ведь тоже Масленица.

Дед покосился на меня.

— Ты, Гриша, пернатого своего шибко балуешь. Скоро он за стол сядет да ложку потребует.

Я знал, что метаболизм хищных птиц таков, что если нажрутся дрожжевого теста, потом могут даже умереть от кандидоза. Но наше блинное тесто не дрожжевое. А вдобавок Хан птица не обычная, поумнее многих людей будет. Он себя сам травить не станет, а значит понимает, чего просит.

— Ладно, можно, — махнул я рукой, дозволяя Машке угостить птицу. — Только чтоб совсем немножко!

Маша отломила крошечный кусочек от блина, подула и осторожно протянула сапсану. Хан подержал его в клюве, будто раздумывал, стоит ли, но потом проглотил.

— Видал, дедушка? Понравилось Хану!

Дом наполнялся теплом. Я накинул на плечи черкеску и вышел на баз. Из труб всех без исключения куреней валил дым. Сегодня блины на всю неделю пекли не только у нас. Скоро народ пойдет на заутреннюю службу, а после нее начнет ходить по гостям, носить угощения, навещать родных и близких.

Я постоял, оглядел двор и вдруг подумал о своих пацанах.

Время идет. Они крепчают и уже давно не те желторотики, что пришли ко мне в отряд. Сема, Даня, Ленька, Васятка, Гришата. Каждому за свои невеликие годы пришлось увидеть больше, чем положено мальчишке.

А ведь они еще пацаны. В моей прошлой жизни такая ребятня гоняла бы мяч, заигрывала с девчатами и считала главным несчастьем школьные домашние задания или контрольные работы. Эти же слишком рано узнали совсем другую жизнь.

Я потер переносицу и улыбнулся.

Решено. Пусть на этой неделе мои башибузуки поживут обычной жизнью. Без лишней муштры. Пусть будет Масленица с блинами, смехом, девками, играми и простыми радостями. Тренировки и потом наверстаем.

После службы народ стал расходиться по дворам с узелками и корзинками наполненными угощениями. Я навестил Пелагею Колотову, Якова Березина, Строева и засобирался домой. К нам тоже должно было набиться уйма народу. День в праздничной суете пролетел незаметно.

А во вторник с самого утра мы собрались на улице. Предстояли гулянья. Молодежь тянулась к станичной площади. Мои парни были рядом. Девчат вокруг тоже хватало. В этот день еще и смотрины невест устраивали, но мне пока это в таком учувствовать рановато. Успеется.

Проня Бурсак был необычайно весел. Вертел головой, светился, как начищенный самовар. Васятка то и дело поддевал здоровяка шутками и пару раз за это улетел в сугроб.

— Гриша, — Проня ткнул пальцем туда, где собиралась толпа парней постарше. — А чего нам просто так стоять да блины трескать? Надо гулебную компанию собирать, чтоб все по уму было.

— Думаешь, Проша? С чего начнем?

— Да как с чего? Для начала гулебного атамана выбрать надо. И есаула праздничного при нем. Знамя попробуем взять у Гаврилы Трофимыча. А потом по дворам пойдем песни играть да хозяев поздравлять.

— Знамя, значит?

— А то! — Проня вытащил из-за пазухи атаманскую насеку. Я сразу и не понял, что у него там топорщится. — Батина. С молодых годов сохранилась.

— Тогда давай выбирать атамана, — вылез вперед Васятка.

Проня довольно кивнул.

— А чего тут выбирать-то, братцы? Стало быть, я и буду атаманом! — поднял он насеку над головой.

Поржали мы над Бурсаком знатно. Потом подключилась и другая молодежь. Для порядка проголосовали за Прошку. Тот после такого сиял еще пуще.

Когда всей ватагой завалились к Строеву, Бурсак все-таки выцыганил у него знамя. После этого началось хождение по дворам.

Обходили почти всех. Возле ворот втыкали знамя, ставили часового, чтобы никто не увел, а сами заваливались всем табором на баз. Звонкоголосые девчата затягивали песни. Где-то нас сажали за столы, где-то выносили угощение прямо на улицу. Блинов в этот день я налопался, наверное, на год вперед.

Среда прошла тише, хоть гостевание и продолжилось. Этот день считался Лакомкой: зятья ходили к тещам на блины. У меня тещи не имелось, так что мы снова привечали народ у себя.

Обедать собрались за длинным столом возле стряпки. Снег вокруг притоптали. Лавки выволокли, сверху накинули половики, чтобы пятые точки не отморозить. На стол пошли блины, сметана, творог, сыр, вареные яйца, рыба и вареники с творогом.

— Вот благодать, братцы, — пробурчал Гришата, закинув в рот вареник.

— Ты, Гришата, сначала прожуй, а не то подавишься, — подмигнула ему Даша Дежнева.

За столом собрались наши, Тетеревы, Дежневы, Березин с семьей, Туров, Бурсаки, чета Сомовых и несколько соседей. Семен Феофанович то и дело поглядывал на Татьяну Дмитриевну, а та делала вид, что не замечает.

А в четверг в Волынской начался широкий разгул. С этого дня Масленица разворачивалась во всю ширь.

На станичной площади с утра приготовили место для забав. Площадь возле правления вытоптали. По краям поставили лавки, чтобы старики могли сидеть и глядеть на молодецкие потехи.

— Казак конем красен. Любо, справная ленточка, — важно сказал дед, оглядев, как я повязал яркую ленту на гриву Сапсана.

— Красавец он у меня, — погладил я мерина.

— Твои все на кабардинках будут?

— Да, дедушка. Они уже к ним привычные.

Началось с проходов по кругу. Молодежь показывала коней станичникам. Потом пошла джигитовка. Кто на скаку поднимал с земли платок, кто ложился боком вдоль конской шеи, кто, стоя в стременах, махал шашкой и срубал лозу.

Проня Бурсак, как гулебный атаман, не мог не выпендриться. Вылетел лихо на молодом норовистом мерине. В какой-то момент коня повело, и Проша едва не зацепил Васятку на приземистой кабардинке.

— Эй, атаман, гляди, куда несешься! — крикнул я.

Народ заржал. Проня и не смутился. Поднял насеку, задрал подбородок и проехал мимо девчат.

— Балбесина, — улыбаясь, пробормотал Семен Дежнев.

После джигитовки рубили соломенные чучела.

Я своих башибузуков к празднику от тренировок освободил, но тут они сами рвались показать, что не зря днями напролет науку воинскую грызут. У всех вышло справно. Только Васятка смазал и срубил чучелу один рукав.

— Жив бы остался твой супостат, — заметил Березин.

— Зато испужался бы до смерти, Яков Михалыч, — не растерялся Васятка.

Стрельбу из огнестрела на площади атаман не дозволил. Зато из лука постреляли. Вышло не шибко, такому годами учиться надо. Лучше всех отметился Ленька Греков.

— Не задирай нос, — сказал я ему тихо. — Лучше еще потренируйся. Мало ли пригодится.

Победителям давали призы: кому отрез сукна на бешмет, кому ремень, кому кисет. Атаман стоял со стариками и подмечал ловкую молодежь. Мои ребята среди прочих выглядели едва ли не лучшими, хоть годами многим и уступали.

Потом добрались до другой забавы. До взятия города.

«Город» устроили возле правления. Сдвинули широкие лавки, и на них в ряд залезли молодые казачки. Каждая улыбалась и держала в руках хворостину. Даша тоже встала в ряд. Машка, понятное дело, хотела с ними, но ее не пустили.

— Я бы тоже могла! — возмутилась она.

— Тебе, Маша, все надо быстрее всех, — притянула ее к себе Аленка. — Подрастешь, и тебе хворостину вручат.

Правила были простые. Молодой казак должен подлететь к «городу» как можно ближе, не отвернуть раньше времени и выдержать удары хворостинами. Кто пройдет лихо и не свалится, тому почет. А самому удачливому, если платок сорвет, еще и поцелуи от красавиц.

Первым пошел широкоплечий Артемий из учебной сотни. Конь у него был черный, с белой звездой на лбу. Подошел хорошо, но перед самым рядом девчат шарахнулся от взметнувшихся хворостин. Артемий удержался, но проехал далековато них.

— Не взял город! — выкрикнул кто-то.

Следующий оказался смелее. Подлетел почти вплотную, получил по плечам, спине и папахе, и выскочил из-под ударов с улыбкой. До платка не дотянулся, зато народ одобрительно загудел.

Третьим пошел Проня.

Снег летел из-под копыт, а сам Бурсак пригнулся к конской шее и заголосил на всю Волынскую:

— Держите город, девчата! Атаман идет!

Девчата встретили его дружно. Дашка так влепила хворостиной, что чуть не сбила с него папаху. Но Проша не отвернул. Прошел почти вплотную и успел сорвать платок, привязанный к жерди.

Станичники взревели. А Проша гордо поднял платок над головой и заулыбался, показывая всем оцарапанную физиономию.

— Ну что, город взят, братцы?

— Взят, куда деваться, — засмеялась Даша. — Подъезжай за наградой, атаман.

Вот тут Проня малость смутился. Но все же спрыгнул с седла и получил свои поцелуи. Девчата целовали его в щеки, одна за другой.

Туров стоял рядом с Березиным и с серьезным видом оценивал молодую поросль. Но я видел, как он то и дело поглядывает на Татьяну Дмитриевну. Та это тоже примечала.

Когда Феофанович проходил мимо, она легонько шлепнула его хворостиной по рукаву.

— И вам, Семен Феофанович, за хмурость. Праздник же!

Туров кашлянул, будто поперхнулся, но улыбнулся в ответ:

— Благодарствую, Татьяна Дмитриевна. Вразумили.

Потом устроили скачки по накатанной дороге. Лучший приз взял парень из учебной сотни. Зато Сема Дежнев пришел вторым, чем здорово обрадовал Данилу. Тот прыгал и кричал громче всех, будто сам выиграл.

Ну вот. Раз уж нацеловались, а красивые физиономии пока больше без надобности, можно было и по ним получить.

Все с нетерпением ждали кулачного боя. Снег на площади к тому времени вытоптали основательно. Те, кто не участвовал, расходились по сторонам и занимали места, откуда удобнее было смотреть. Главную забаву пропустить никто не хотел.

— Слушать сюда! — рявкнул Строев. — Все правила знают, но повторяю для забывах. Лежачего не бить. Камни, палки и ножи не хватать. В глаза не тыкать. Кто ослушается, того вразумим так, что до самой Пасхи на заднице сидеть не сможет!

Народ загудел одобрительно.

Кулачный бой был не просто дракой. Все делалось по правилам, еще дедами да прадедами заведенным. Сначала мелюзга, потом подростки, потом подготовительный разряд, а дальше, коли задор останется, служилые казаки и старики.

Первыми вперед выскочили самые малые. Ванька Тетерев, конечно, оказался среди них.

— Эй, кривоногие! — звонко выкрикнул он в сторону ватаги напротив. — Сейчас мы вам покажем, где раки зимуют!

— Ты на себя-то погляди, задохлик! Сейчас проверим, хорошо ли ты кашу лопаешь! — не растерялся курносый мальчишка с другой стороны.

Мелкота еще немного пообзывала друг друга для разогреву и с визгом кинулась лупить противников по носам. Больше толкались, чем дрались. Кто-то плюхнулся в снег, кто-то получил рукавицей в нос. Даже юшка пошла, но ничего страшного не случилось.

Потом пошли подростки. Тут началось посерьезнее. Бились не в полную силу и без злости, но с азартом. Если кто забывался, старики тут же грозно напоминали правила. Двоих вытащили из свары за лишнюю горячность.

Я стоял со своими и прикидывал, куда нас поставят. По возрасту мои должны были идти среди подростков. Только, по правде, это было бы нечестно.

— Гаврила Трофимович, дозволь моих поставить к подготовительным, где старшие биться будут, — подошел я к Строеву.

— Они же моложе на три-четыре года.

— Зато вместе работаем хорошо. В этом деле не только сила решает. Да и проверить парней хочется. Даром, что ли, они столько занимаются?

Березин, стоявший рядом, усмехнулся и одобрительно кивнул. Строев помолчал, прикинул что-то в голове, а потом махнул рукой.

— Добре. Но ежели кого из твоих покалечат, виноватым ты будешь, Гриша.

— Принято.

Я вернулся к своим и оглядел их. Сема сразу понял, что дело будет нешуточное. Данила довольно улыбнулся. Ленька молча разминал пальцы. Васятка подпрыгивал на месте, а Гришата тяжело сопел, готовясь к сшибке.

— Слушать сюда, братцы, — сказал я негромко. — Старшие станут давить массой. Им главное разъединить нас. Потому пойдем свиньей, клином. Сема держит центр. Даня слева от него, за ним Гришата. Справа я, за мной Васятка. Ленька, ты за Семой. Следи: если кому крепко прилетит, меняешь. И спины нам прикрывай.

— Понял, — кивнул Ленька.

— А ежели Проня Бурсак на меня пойдет? — спросил Васятка.

— Тогда не стой перед ним столбом. По самым здоровым бьем сообща.

Старшаки строились напротив. Почти все были выше нас и шире в плечах. Проня стоял ближе к середине и довольно щурился.

— Гриша! — крикнул он. — Ты малых своих пожалел бы. Мы ж не девки с хворостинами!

— Вот и посмотрим, Проша. Наберись терпения.

В нашем строю мы были не одни. Слева встали человек десять парней из подготовительного разряда. Нашей стороной верховодил Федот Кривцов, жилистый парень с узкими глазами и разбитым в прошлых драках носом.

Он глянул на нас с сомнением.

— Вы чего, малые, к нам прибились?

— Гаврила Трофимович дозволил.

— Дозволил, стало быть, — Федот хмыкнул. — Ну, держитесь. Тут все по-взрослому.

Сначала был бой один на один. От противников вперед вышел Проня Бурсак, засучил рукава.

— Зачинать! Дай бойца!

Данила подался вперед, но я поймал его за рукав.

— Назад. Успеешь еще, но не сегодня.

Федот Кривцов сам вышел на середину. Сплюнул, размял плечи и улыбнулся Проше.

— Дам я тебе бойца. Только не реви опосля, что худого подсунули.

— Тебя-то? — Проня заржал. — Ты, Федька, весь из жил да костей. Я тебя пополам сложу.

Сошлись всерьез, но без злобы. Федот первым ударил снизу в грудь, проверяя противника. Проня принял удар корпусом, качнулся, но не отступил. Ответил размашисто. Федот ушел под руку и ткнул плечом в бок.

Толпа взревела. Проня, кажись, только раззадорился. С третьей попытки он ухватил Федота за рукав и закрутил вокруг себя. Но Кривцов извернулся, зацепил Бурсака ногой, и оба рухнули в снег, где тут же начали друг дружку мутузить.

— Разнять! Хватит! Довольно! — заорали со скамеек старики.

На том одиночную сшибку и закончили.

А потом пошла стенка. Шли плечом к плечу. Наша шестерка держалась на правом фланге и сгруппировалась клином, как я и велел. Из общего строя мы выбивались, зато друг друга чувствовали хорошо.

— Готовься, — скомандовал я своим. — Держим строй.

В первые секунды стало ясно: силы у противников побольше. Меня плечом крепко приложили и выбило воздух из груди. Но этому умельцу тут же прилетел удар от Леньки из-за моей спины. Парень охнул и попятился.

Сема держал центр. Его пытались продавить сразу двое. Он не лез вперед, работал на коротке. Плечом принял удар первого, ответил локтем, а второму я добавил от всей души.

Слева завелся Данила. Он уже хотел рвануть за одним особо юрким.

— Даня! — рявкнул я.

Тот услышал и вернулся в строй, стиснув зубы. Через миг юркого Сашку ударом в грудь посадил на задницу Гришата.

Мы шли вперед, разрубая строй противника своим клином. Но радоваться было рано. Нас начали обходить. Кто-то дернул Гришату за рукав, вытащил из строя, и возник риск, что его просто затопчут.

— К Гришате! — рявкнул я.

Сема чуть развернулся. На место выбывшего Гришаты встал Ленька. Наша свинья стала пробиваться к другу.

Мне прилетело в скулу. Губу рассекло, во рту появился вкус крови. Васятка, стоявший за мной, тут же повис на руке крепкого парня. Я улучил миг и пробил тому двоечку по корпусу.

Гришату мы все-таки отбили. Он занял место в центре, где до него стоял Ленька. Красный, сопел как паровоз, но времени жалеть его не было.

— За малых держись! Они строй не рвут! — крикнул Федот Кривцов своим.

Он уже понял, почему нас до сих пор не сломили. Встал за Данилой. К Васятке пристроился Миша Сальник. Наша свинья начала разрастаться.

Я толкнул Кривцова в плечо, показывая, что надо заменить Сему во главе строя. Тот без лишних слов поменялся с ним местами. С этого момента наш порядок противнику уже было не разрушить теми силами, что имелись.

— Довольно! Разойдись! Победила ватага Кривцова!

Мы отступили, но не сразу. Пришлось еще парочку не в меру разошедшихся парней растаскивать.

Сема шел, растирая скулу. У Данилы на лице сияла улыбка. Васятка держался за бок, но довольно щерился. Гришата дышал так, словно пробежал верст десять. Один Ленька был спокоен, как всегда.

— Все живы? — спросил я.

— Живы, Гриша, кажись все целы, — ответил Сема.

— Прошку видали, как посадили? — выдал Васятка и сморщился от боли в боку.

Парни заулыбались.

Березин подошел, оглядел нас и задержал взгляд на моей рассеченной губе.

— Ну что, Григорий, доволен проверкой?

— Есть над чем работать, Яков Михалыч.

— Это верно. Но держались вместе справно.

Потом стенка на стенку сцепились взрослые казаки. Мы глядели с большим интересом. Посмотреть там было на что. Бой шел куда серьезнее, но правила соблюдали.

Я смотрел на довольных пацанов и понимал: иногда праздничные гуляния могут быть не хуже обычной тренировки. Сразу видно кто есть кто.

Пятницу я встретил с разбитой губой и ломотой в суставах. Кулаками вчера помахали на славу.

Масленичная неделя продолжалась. Сегодня пришел черед зятьев зазывать тещ на блины. Среди наших близких теща пока была только одна, Татьяна Дмитриевна.

Сергей Рубанин, не имея своего угла в Волынской, звать тещу никуда толком не мог. Но она все понимала.

— Ну что, Сергей Андреевич, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Раз тещу на блины зовешь, то мне тебя звать придется. Держи сковороду, зятек!

— Слушаюсь, — отчеканил корнет, взяв большую чугунную сковороду.

— Гляди, Гриша, — тихо сказал Бекетов, стоявший рядом со мной. — Даже в бою Рубанин не робеет, а перед тещей…

Мы тихо хохотнули и уселись пить чай.

В тот же день я заглянул к Аслану с Аленой. Немного потетешкал крестника. Он, правда, пока больше спал, но мало-помалу начинал реагировать на гостей. Может, узнавал. Кто ж его знает.

Субботние посиделки прошли почти без меня. Женщины собрались своим кругом, а мы от этого дела отбоярились, сбежав в баню.

Дед Игнат, заметив наши с Асланом раскрасневшиеся от пара лица, усмехнулся:

— Глядите, какие… Значит, бабьи разговоры вам не нужны, а стряпню их уплетаете за обе щеки.

— Ну так, дедушка, это вещи совсем разные, — развел руками Аслан.

Скоро к нам присоединились мои башибузуки. Сбежал от своей благоверной и Яков Березин. Посидели здорово: смеялись, парились, вспоминали многое.

К вечеру воскресенья разгулье начало стихать. Еще днем доедались блины, мальчишки носились по улице, но стоило колоколу позвать к службе, станица будто переменилась.

Прощеное воскресенье я начал с деда Игната. Так и положено, сначала младшим у старших прощения просить.

— Прости меня, дедушка, Христа ради, коли огорчал, не слушался али дурил больше меры.

Дед посмотрел на меня исподлобья и улыбнулся.

— Господь простит, и я прощаю. Только голову береги. Светлая она у тебя, да шибко беспокойная.

— Постараюсь, деда.

— Ты уж будь добр, — буркнул он и крепко обнял меня.

Потом я попросил прощения у Аленки. Машка, кажется, обошла всех и никого вниманием не обделила.

Мои башибузуки и вовсе отмочили. Пришли всей пятеркой, вытянулись и дружно проголосили:

— Прости, Гриша, Христа ради!

— Бог простит, и я прощаю, братцы, — ответил я и обнял каждого.

Прощались мы с этим светлым праздником у нас за столом. Неделя вышла шумная, теплая и на редкость душевная.

Собрали все, что завтра уже есть нельзя: блины, вареники с творогом, сыр, сметану, рыбу. Пришли Аслан с семьей, Тетеревы, Дежневы, Туров, Березины, Бурсаки.

За столом вспоминали веселые моменты прошедшей недели. Вспомнить было что. Смеялись от души, а потом перешли к застольным песням, по которым все успели соскучиться.

Я сидел и смотрел на этих людей. За три неполных года они стали мне семьей. Глядя на их счастливые лица, на душе становилось спокойно.

Потом я улыбнулся и затянул мою любимую:

На горе стоял казак,

Он Богу молился.

Богородице, святым

Низко поклонился.

Ой-ся, ты ой-ся, за меня не бойся.

Я живой вернусь с войны, ты не беспокойся.