Глава 5 · Исчезнувший ревизор

В Волынской уже все знали, что весной из внутренних губерний Империи прибудут новые переселенцы. После шумной Масленицы подступала распутица. Пора вроде теплая, а для путешествующих хуже не придумаешь: снег раскисает, дороги расползаются, телега без посторонней помощи порой и версты не пройдет.

В тот день я ехал к Феофанычу, но сперва завернул к выселкам. О межевании знал и раньше, теперь увидел сам. За выселками торчали свежие колышки, между которыми тянулась бечевка. Земля еще не просохла, а ее уже делили под новых людей.

Станичникам это не нравилось. Вслух лишнего старались не говорить: государева воля. Но некоторые все же не молчали.

— Сегодня колпакам землю подавай, — бурчал седоусый казак соседу, когда я проезжал мимо. — А завтра скажут еще с горцами поделиться.

Второй сплюнул в талую кашу.

— Понаедут лапотники, а нам и без них тесно. Где сено косить станем, чем скотину кормить?

Людей было жалко. Не от хорошей жизни они тащились на Кавказ семьями, со скарбом, малыми детьми да стариками. Значит, иного выхода не осталось. Но и казаков я понимал. Земля здесь кормила, одевала, позволяла держать коня и снарядиться на службу. То давно повелось, потому любое урезание било по живому. Одно дело пустующая целина, другое — сенокосы и выгоны, без которых скотину не прокормишь.

Сапсан осторожно переступал по талой каше. Под копытами чавкало, из колеи сочилась мутная вода. Снега еще хватало, но сверху его уже подъело солнцем. Пахло мокрой землей и конскими яблоками. Весна в этом году выдалась ранняя. Если переселенцы тронутся в такую пору, дорогу они запомнят надолго.

Возвращаясь от выселок Турова, я проехал мимо правления. Из дверей мне наперерез выскочил Тимоха Гущин.

— Григорий! Гаврила Трофимович просил зайти.

— Срочно?

— Сказывал, как найду вас, сразу вести.

У коновязи стояли две подводы. На одной лежали колья, на другой мотки бечевки и всякое землемерное хозяйство. Я привязал Сапсана и вошел.

Строев сидел за столом, перебирал бумаги и кривился, будто от зубной боли.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович.

— Слава Богу, садись уже, Гриша, в ногах правды нет!

— Разговоры про переселенцев по станице гуляют. Слыхали небось?

Строев поморщился.

— Вот ведь народ какой у нас. Бумаги еще не пришли, а они уже все знают. Чего не знают, сами придумают.

Атаман кашлянул в кулак и сообщил уже потише:

— Весть из Пятигорска пришла. Оказывается скоро к нам опять пожалует Иван Иванович Сухоруков. Вроде как уже в пути и вскоре должен явиться.

— Снова эта канцелярская крыса? Зачем? Ведь не так уж и давно прошлая ревизия случилась.

— Нууу, нынче вроде как не просто с ревизией. Везет он списки будущих переселенцев, распоряжения по земле, новые податные нормы для иногородних. Еще указания вроде как будут насчет строительства дороги к выселкам и почтовой станции на тракте.

— Весело, что ж тут еще скажешь…

— Самое мутное, что я до конца не понял пока, за чей счет все это строить они решили. Коли казна деньги отпустит, то переживем. Рабочих наймут, чего надо подвезут, мазанок себе налепят. А ежели в станичную кассу полезут? Там денег и без новых забот кот наплакал.

— С какой стати? Переселенцы ни к Волынской, ни к Войску отношения не имеют.

— На бумаге, может, и не имеют. А как до дела дойдет… — атаман махнул рукой с досадой. — Скажут: поселения рядом, дорога общая, порядок обеспечивать — это задача Волынской. И крутись потом как знаешь.

— Сколько их всего прибудет-то, переселенцев? Известно уже?

— Сухоруков списки привезет, тогда и узнаем. Пока говорят, что немало. Идут большими обозами, со скотиной, бабами, малыми детьми. Место под них уже отводят, сам видал небось.

— Видел. Колышки за выселками Турова уже вовсю ставят.

— Мне с двух сторон прилетит, Гриша. Сверху потребуют порядка, чтоб народ не бузил, да новых отчетов. Снизу станичники спросят, отчего их землю делить решили.

— Не завидую.

— А на кой мне твоя зависть? Надо, чтоб дурости какой не вышло.

Он откинулся на спинку стула и глянул в окно.

— Да и станичники по-разному мыслят. Одни землю считают своей, даже если по бумагам не так. А другие надеются, что с приездом новых людей здесь торговля оживет. Переселенцам ведь уйма всего понадобится: лес, железо, мука, скотина, упряжь. Кто-то уже прикидывает, что им продать можно. Сложно все, Гриша.

— Сухоруков когда будет?

— Через несколько дней, считай, уже и нагрянет. Ежели распутица не задержит. Хотя такие, как он, и через болото пролезут. В прошлый раз непогода его не остановила, — Строев криво усмехнулся. — И осенний приезд он небось хорошо помнит. Только вот дружок его тогдашний, Бабушкин, был-был да весь вышел.

— Значит, нужно нынче самим подготовиться загодя.

Гаврила Трофимович так и сделал. В ближайшие пару дней бумаги в правлении перебирали почитай круглые сутки, кого надо дергали по любому пустяку, к делу подключали, а Гудка, пыхтя, сводил все воедино. Приводил, так сказать, к должному порядку.

Дороги тем временем развезло окончательно. За ночь грязь схватывалась ледяной коркой, днем солнце растапливало ее снова. Лошади скользили в грязи, колеса вязли, пешему и тому не легко приходилось.

К вечеру я возвращался от своих пацанов.

Уличные тренировки, пока земля хоть немного не просохнет, сократили. По такой жиже не побегаешь особо: либо ногу подвернешь, либо сапог в грязи оставишь. Да и без руконогомашества дел хватало. Разбирали оружие, повторяли многое, уроки в школе опять же, а я гонял парней по теории, которую могу дать.

В окне правления горел свет. Я решил зайти, узнать, не нужна ли помощь перед очередным приездом ревизора.

Строев хмуро сидел за столом. Напротив устроился Гудка, закутанный в старый кафтан. Писарь выглядел уже лучше, хворь его отпустила, хотя до полного выздоровления было далеко. Время от времени он все еще покашливал в кулак.

— Здорово вечеряли, Гаврила Трофимович и Дмитрий Антоныч.

— Слава Богу, Гриша, — буркнул Строев. — Повечеряешь тут с такими делами.

— Что стряслось?

— А черт его знает. Сухоруков еще утром прибыть должен был, из Пятигорска отписали. А за окном уже темнеет, и его нет.

— Дорога сейчас не сахар. Мог застрять в пути.

— Может и застрял. В такую слякоть верхом муторно, а он, поди, опять в тарантайке трясется.

— Коли колесом в колею сел, выбраться непросто, если никто мимо не проедет да не поможет.

— Вот и я о том. Но и нам на ночь глядя дергаться смысла нет. Вдруг он на хутор по пути завернул, лошадь пожалел или ось поберег. Сухоруков вредный, но не совсем же дурак.

— Или вовсе в Пятигорске задержался, — добавил Гудка.

Строев пожал плечами.

— Чего гадать. Ежели утром не объявится, придется людей посылать. Не хватало, чтобы ревизор где-нибудь околел, а потом это на нас повесили.

Сухоруков, конечно, человек говно, что тут рассуждать. Я в том уже убедился. Но пропадет чиновник на нашей дороге, крайними сделают жителей Волынской, да и по-человечески негоже ему такого желать.

— Гаврила Трофимович, — сказал я, пока атаман не успел назначить кого другого, — давайте я с утра со своими ребятами проеду. Поглядим, что там, и поможем при надобности. Заодно парни поработают не на учебной задаче, а по-настоящему.

— Наш пострел везде поспел, — хмыкнул Гудка.

Атаман потер ладонью лицо и устало вздохнул. Он знал характер Сухорукова и понимал, что такой гад любого из себя выведет. Не хватало еще кому-то из наших с ним поцапаться из-за пустяка. А Григорий Прохоров хоть и молод, но репутацию имеет человека рассудительного. И вдобавок в курсе прошлых мутных дел с Сухоруковым, что тоже немаловажно. Так что атаман думал недолго и с видимой охотой принял мое предложение:

— Добре. Как рассветет, езжайте. Сухорукова ты знаешь, да и он тебя помнит. Случись чего, может, тебе с ним и легче будет язык найти.

На том и порешили.

Утро ясности не принесло. Сухоруков так и не объявился, из Пятигорска вестей на сей счет тоже не было.

Я взял всех пятерых парней. Для простой поездки хватило бы пары ребят, но работа в группе им утреннюю тренировку заменит. Заодно погляжу, кто как поведет себя.

Ночью дорога подмерзла, но солнце быстро размягчило ледяную корку. Лошадиные копыта чавкали по грязи, порой ноги проваливались по самые бабки. Гришата замыкал наш небольшой строй, остальные держались ближе ко мне.

Хан кружил высоко и глядел дорогу впереди. После случившегося в Кравцовской пещере я еще берег его, не разрешал долго висеть в воздухе. Но сегодня без воздушной разведки ехать было глупо. С ним нарваться на засаду я особо не боялся.

Сигнал от сокола пришел возле поворота там, где тракт спускался в низинку. Я на миг вошел в полет и глянул, как птица, на раскинувшийся внизу пейзаж. Почти сразу же увидел брошенную на дороге легкую тарантайку. Правое ее колесо увязло почитай по ступицу, передок перекосило.

Спустя четверть часа мы были на месте.

— Вот и приехали, — пробормотал Васятка, разглядывая находку.

— Тихо, Вася. Ленька, осмотрись. Гришата, останься с лошадьми.

Шагах в сорока, на прогалине с торчащей из-под снега сухой травой, паслась лошадка. Ее явно выпрягли из тарантайки.

Пока Греков ходил кругами в поисках следов, я заглянул в повозку. Внутри пусто. На сиденье размазана грязь, на полу несколько следов сапог, сбоку валяется обрывок тряпки. Ни Сухорукова, ни его портфеля, ни бумаг.

Я присел возле увязшего колеса. Грязь здесь перемешали, на ободе и ступице остались свежие царапины. Тарантайку вроде пытались выдернуть, но следы выходили уж больно какие-то суетные. Или дергали без толку, или старательно делали вид.

Рядом лежал темный кожаный ремешок с мелкой чеканной бляшкой на нем. Пригляделся — да это ж обрывок черкесской подпруги!

— Что там, Гриша? — спросил Сема Дежнев, заметив, что я что-то внимательно разглядываю.

Я показал находку.

— Неужто абреки напали? — удивился Семен, тоже опознав в ремешке черкесскую работу.

— Не думаю, Сема, что это абреки, — задумчиво покачал я головой. — Как бы не хотелось сказать, что местность опасная и набеги случаются, однако в абреков в этот раз верится с трудом. Слишком уж на виду выложен этот обрывок, словно специально для отвода глаз кто-то специально оставил на самом видном месте.

— Ну и абреки коня забрали бы, а тут не забрали же, — дополнил Васятка. — И даже освободили, то есть выходит, что нападавший коней любит очень, пожалел животинку. Но себе забирать не стал.

— Да и сам Сухоруков вряд ли бы распряг и ушел, — продолжил рассуждать я. — Оставить коня и пойти пешком помощи искать — глупость несусветная. Что мешало ему сесть верхом и добраться до Волынской? Он не барышня кисейная, даже без седла на спине конской удержался бы. Не сходится здесь что-то.

— Гриша, погляди-ка сюда, — окликнул меня Греков.

Я подошел к нему. Шагах в пятнадцати от тарантайки, возле куста, земля почернела от золы.

— Пепел сухой, — сказал Ленька и растер щепотку между пальцами. — Вчера вечером дождь моросил, а здесь все сухое. Значит, жгли уже после, ночью или утром. И костер маленький совсем был, не для тепла.

Он осторожно разворошил золу ножом и вытащил обугленный клочок бумаги.

— Бумаги жгли, — уверенно сказал я. — Похоже, те самые, что Сухоруков вез к нам в Волынскую.

Греков тем временем поднялся и огляделся.

— Следы вон туда уходят, — через пару секунд указал он направление.

Мы последовали туда, куда указал наш следопыт. Дальше от низины земля становилась тверже, и отпечатки проступили яснее.

— Две лошади, — сказал Ленька, присев над отпечатками. — У одной шаг ровный, а глубина отпечатков указывает, что под всадником. Вторая за ней в поводу. След сбит немного, будто везла тяжелый, плохо закрепленный груз.

Он прошел еще с десяток шагов, пригнулся возле кустов и снял с ветки темную суконную нитку, наверняка от чьей-то от одежды. Ниже на сухой траве темнели несколько капель крови, уже подсохших сверху.

— Здесь человека через седло перекидывали, — продолжил Ленька. — Побитого или мертвого.

— Молодец, Леня, спасибо тебе, — поблагодарил я товарища. — Идем по следу, значит, не теряй его. Попробуем нагнать.

Я позвал Хана. И когда вернулся к тарантайке, сапсан уже сидел на оглобле и щелкал клювом. Я протянул ему кусок свежего мяса из сундука-хранилища.

— Помощь твоя нужна, братец.

Хан проглотил угощение, вытребовал еще кусочек и, закончив перекус, взмыл в небо. Я велел ему держать направление и искать двух лошадей.

Мы сели в седла, по пути подхватили Леньку и двинулись за неизвестными.

На раскисших местах отпечатки расплывались в общей каше, а на каменистых исчезали вовсе. Греков всякий раз спешивался, делал круг пошире и сверялся с маршрутом. Парень работал спокойно, и я лишний раз убедился: следопыт из него вырастет толковый.

Минут через пятнадцать Хан подал знак. Я передал повод Семе, припал к шее Сапсана, прикрыл глаза и вошел в режим полета.

Внизу тянулась сырая земля, полосы осевшего снега, черные проталины и редкие кусты. С воздуха следов не разобрать, но кажется направление Ленька указал верно. Я повел Хана ниже, высматривая любое движение впереди.

Через пару минут в голове зашумело, виски сдавило. После ран в Кравцовской пещере я берег Хана и давно не летал с ним подолгу. Теперь отвык, а расплата пришла быстро. Выйти бы из полета, только пернатый не зря подал знак. Хулиганства и таких шуток за ним прежде не водилось.

Наконец впереди мелькнула темная точка, затем вторая. Я снизился, ловя крыльями ветер, и разглядел всадника, ведущего вторую лошадь в поводу. Шел он не по дороге, а забирал в сторону, к редкому кустарнику.

Поперек седла второй лошади лежал темный тюк, слишком уж похожий на человека. Я повел Хана еще ниже. Понял, что это действительно было переброшенное поперек лошади человеческое тело.

— Есть, — выдохнул я и оборвал связь.

Мир качнулся. Перед глазами поплыли серые круги, желудок неприятно заурчал. Я едва не сверзился с Сапсана, успел вцепиться в луку седла, а Сема подхватил меня сбоку. Несколько ударов сердца просидел, прижавшись лбом к гриве мерина. Потом глотнул воды и дождался, пока муть разойдется.

— Гриша? — спросил Семен, не убирая руки с моего плеча.

— Верно идем, братцы. Впереди один всадник, вторую лошадь ведет в поводу. На ней человек. Живой или мертвый, пока не знаю. Нагнать должны, мы-то налегке.

— Тогда чего стоим? — Данила поправил ремень Шарпса.

— Головой думаем. Всадника надо взять живым, иначе ниточка оборвется. Без приказа не стрелять. Всем ясно?

Парни кивнули.

Лошадей не гнали. В такой грязи беглец далеко не уйдет, особенно с грузом.

Он оказался не дураком: петлял, забирал к твердой земле, временами шел по старым колеям, потом возвращался к прежнему направлению. Видно, надеялся сбить возможную погоню. Но сейчас не июль. На сырой земле две лошади оставляли слишком заметные следы.

Хан держался впереди. Он тоже подустал и все чаще напоминал, что за службу полагается кормежка.

Через полчаса мы сами увидели преследуемого.

Сначала впереди замаячили две лошади, затем мы различили всадника в папахе и черкеске. Со спины не поймешь, казак или горец. Сидел уверенно, но часто оглядывался. Значит, понимал, что за ним могут пойти.

На второй лошади и правда лежало тело. Бурка сбилась, из-под нее виднелся край темного сюртука или кафтана. Издали не разберешь, но на обычный вьюк это уже точно не походило.

Расстояние понемногу сокращалось. Вторая лошадь постоянно сбивала ход, мотала головой и норовила уйти в сторону. Всаднику приходилось осаживать своего коня и подтягивать повод. Похоже, груз закрепил плохо. Или человек под буркой еще шевелился. Эта мысль заставила меня сильнее сжать поводья.

— Гриша, может, по коню пальнуть? — спросил разгоряченный Данила. — Я отсюда из Шарпса попаду.

— В лошадь не бить. Коли там Сухоруков и он жив, при падении шею свернет. Да и всадник нужен целым.

Данила поджал губу.

— Ладно, стрелок. Пальни в камень подальше, в стороне от них. Пусть поймет, что мы достанем его легко, но не хотим лишней крови. Может, остановится и сам.

В этот миг беглец оглянулся.

— Давай, Даня.

До него оставалось шагов сто пятьдесят. Данила выстрелил, пуля выбила серую крошку из камней в стороне от дороги. Всадник пригнулся и попытался прибавить ходу, но вторая лошадь дернулась, пошла боком и едва не завалилась в грязь. Пришлось ему осадить обеих.

Я вытащил револьвер и выстрелил в воздух.

Беглец дернулся, обернулся всем корпусом и несколько секунд оценивал расстояние. До ближайших кустов далеко, лошади вымотаны, а нас шестеро. Он сделал правильный вывод. Натянул поводья, остановил обеих лошадей и медленно снял папаху.

Мы продолжали сближаться, держа оружие на виду.

Всадник развернул коня к нам боком, снял папаху и дружелюбно замахал ею над головой.

И тут я узнал этого слегка плешивого казака.