Глава 6 · С Терека выдачи нет

Я смотрел и не верил своим глазам. Бледный Дмитрий Антоныч Гудка сидел на коне, мокрый от пота, с папахой в поднятой руке.

— Дмитрий Антоныч? — ошеломленно выдохнул я.

Вот кого-кого, но нашего станичного писаря я никак не ожидал здесь встретить в роли душегуба.

Гудка дернул губами, попытался улыбнуться и не смог.

— Гриша… Ты это… Не горячись.

Семен с Данилой держали его на прицеле. Ленька сместился в сторону, чтобы видеть вторую лошадь и руки Гудки. Васятка с Гришатой остались позади, прикрывая нас со стороны, хотя прикрывать вроде было и не от кого.

Я все никак не мог уложить увиденное в голове.

Гудка, наш станичный писарь, человек вроде честный, уважаемый. Да, с бумагами у него вышла сумятица. Да, из-за болезни и привычки вести дела на глазок он едва Строева под монастырь не подвел. Но одно дело бардак в документах, а другое вот это…

— Руки покажите, Дмитрий Антоныч, — попросил я уже тверже.

— Да я ж…

— Руки, Дмитрий Антоныч! И не балуй.

Он медленно опустил папаху и развел в стороны открытые ладони. В моменте этого движения взгляд мой ухватил, что костяшки на обеих руках писаря были счесаны. То есть бил кулаками сильно и не один раз.

— Даня! Оружие забери, — коротко велел я товарищу.

Данила спешился, подошел сбоку. С пояса Гудки снял нож, потом вытащил из-за кушака старенький пистоль.

— Все?

— Кажись, все, Гриша, — подтвердил Даня.

— Так больше и нет у меня ничего… — виновато пожал плечами писарь.

Дмитрий Антоныч глядел на меня, и в глазах у него стояли печаль да тоска. Непонятно, раскаивался он за содеянное или нет, но видно было, что за свою шкуру не сильно боялся. Скорее уж сожалел, что так некрасиво все вышло…

Я подъехал ближе, откинул бурку со спины второй лошади. Нагнулся и за волосы приподнял голову лежащего поперек седла тела.

Конечно же, знакомое лицо. Все, как прежде, только очков на Сухорукове не было.

Подбитый глаз, рассечена скула. На виске запеклась кровь. Иван Иванович висел бездыханным пустым мешком. Я коснулся его шеи двумя пальцами. Готов. Впрочем, это давно и так было ясно.

Гудка, безмолвно наблюдая за моими действиями, перекрестился подрагивающими пальцами.

— Упокой, Господи, душу раба твоего…

— Поздновато вы о его душе вспомнили, Дмитрий Антоныч, — покачал я головой.

— Так кто ж знал… Гриша, не так все должно было быть.

— А как?

Он сглотнул, перевел взгляд на ребят, потом снова уставился на меня.

— Ты их… может, отведешь чуток? Не при мальцах бы поговорить.

— Эти мальцы тебя по следу нашли и враз скрутить могут в бараний рог, — жестко ответил я и перешел на «ты», хоть и не следовало так делать со старшим, но ситуация располагала. — Говори, как есть. Тайн от них у меня нет.

Гудка опустил голову, снова тяжко вздохнул. Лошадь под ним переступила с ноги на ногу и тоже всхрапнула, словно бы разделяя печаль хозяина.

— Я его не собирался убивать… — тихо сказал Гудка и провел ладонью по лицу, оставив на нем грязную полосу. — Вчера, как ты ушел, я еще долго у Гаврилы Трофимовича сидел. Слыхал ведь разговор: Сухоруков едет, бумаги везет, опять копать начнет.

— И ты решил станице помочь? — не сдержавшись, ехидно хмыкнул я.

— Не ерничай, Гриша, — дернулся Гудка как от пощечины. — Я ж знаю, что из-за меня тогда беда вышла. Знаю, что дела не так вел, как надобно было. Где-то не доглядел, где-то по старинке записывал, а где и вовсе на память надеялся. Дураком был. Потом болезнь проклятущая скрутила, не мог работу делать, как следует. А после Бабушкин этот гладкий в дела влез и так поправил, что хоть стой, хоть падай…

— А что, разве не помог Бабушкин хоть какой-то порядок в бумагах навести?

— Порядок-то он навел только внешний, — поморщился с презрением Гудка. — А кабы глубже копнуть, то нарушений там стало больше прежнего. Причем уже таких, за которые только штрафом не отделаешься.

Писарь бросил взгляд на тело, снова перекрестился и добавил:

— А Сухоруков о многом ведал и отступил от дальнейшей ревизии только из-за каких-то приватных уговоров с Бабушкиным. Небось, радовался, сволочь. что все у него схвачено. И писарь, и вся станица в кулаке, как пойманная муха. В любой момент может раздавить, коль что не понравится…

Слушая его, я нехотя кивнул, соглашаясь. И правда, тогда эти два бумажных хорька быстро нашли друг друга. Наверняка сговорились тогда о чем-то взаимовыгодном. Неудивительно, зная насколько прогнила бюрократия во всей империи.

— Продолжай, Дмитрий Антоныч.

— Очень уж я невзлюбил их обоих. Возненавидел, считай, — выдавил Гудка. — Грешно, знаю. Но не за то даже, что меня пристыдили. Если разобраться, то по делу пристыдили, чего уж там… Но из-за моей глупой ошибки Бабушкин силу набрал, с ревизором снюхался. И рано или поздно выбухнул бы этот заряд да накрыло бы всю станицу нашу чиновничьей картечью…

— Эка ты заговорил красиво, прям поэт! — удивился я красноречию Гудки.

— Это от души потому что… Наболело.

— Ну-ну, тогда продолжай, раз вызрела такая надобность выговориться.

— Да что тут говорить-то… Бабушкина не стало, а Сухоруков вновь пожаловал. Не верю я, что его новые дела никак не коснулись бы старых. Слишком уж там много всего наплел Бабушкин. Думаю, что уже при нынешнем приезде та бомба ревизорская в наш возок бы и залетела, поэтически говоря…

— Ладно, Антоныч, с поэзией всеж завязывай, не тот случай теперь, — остановил я излишне увлекшегося грамотея Гудку. — Поясни мне лучше, как тебе вообще в голову-то пришло поехать ревизора убивать? Ты мне тут о законности толкуешь, а сам…

— Так ведь не собирался я его убивать, говорю же в которой раз! — прямо взвыл от отчаяния Гудка. — А поехал ради благого дела… Как раз весть же пришла, что застрял ревизор ночью в дороге. Это будто Господь сам мне указал: хочешь станице помочь — надо ехать… Что ж это, как не знак свыше?

— Ага, религиозен ты больно, я смотрю, Антоныч, а с батюшкой Василием посоветоваться забыл. Вместо этого пистоль приготовил и поехал в ночь, словно тать?

— Ну да, поехал, а чего ж еще делать-то было, — глухо признал он, уже не столь уверенно, как раньше. — Прежде тебя хотел успеть встретить гостя. Но послушай, Гриша, я ведь поначалу даже не знал, что стану делать. Ехал и думал: поговорю, погляжу, с чем он к нам едет, чего хочет. Может, уговорю. А коль не получится по-хорошему, то припугну. Бог даст, так сам помогу ему тарантайку вытащить и привезу в станицу, а он отогреется да подобреет. Не знал я, чем кончится.

— Ну теперь знаешь, чем кончилось… — мрачно бросил я, кивнув в сторону бездыханного тела, лежащего поперек седла. Гудка в ответ лишь беспомощно пожал плечами.

— Я ж хотел как лучше, а он… сразу задирать меня полез, прости Господи. Я как подъехал, вижу — колесо шибко увязло. А Сухоруков сидит в тарантайке злой, как черт, вымок насквозь, замерз, сам весь в грязи, но портфель в руках держит, к груди прижимая. Я подъехал, значит, поздоровался. Он, кажись, сперва обрадовался, что помощь пришла. А как меня признал, сразу морду скривил.

Гудка перевел дух, видно было, что неприятные воспоминания ранили его душу.

— Сказал, мол, вот кто явился. Главный виновник беспорядка в Волынской. Пьяный писаришка, из-за которого государственные дела прахом пошли.

— Ну я не сдержался и в сердцах стал его бить. Не оружием, а просто голыми кулаками. Он в какой-то миг назад дернулся и головой о железный край… то ли о ступицу, то ли о скобу. Не видел я толком. Темно было. Я еще подумал, может прикинулся, чтоб не били больше. Потом решил, что и вправду обморок, но сейчас очухается, снова ругаться начнет. А он лежит и хрипит.

— А зачем тело повез черт пойми куда? — спросил я. — Если убил, бросил бы в грязи да поминай как звали. А ты, как я понял, захотел нападение абреков изобразить, даже специально след такой оставил.

— Да в том-то и дело, что не убил я его тогда! — воскликнул Гудка, но тут же снова сник. — Дышал он еще. Я рядом сел, тряс его, водой плескал. Он в себя никак не приходил. Голова в крови, губы синие. До меня дошло, что натворил. Понял, что надо скорее в станицу, к Семену Петровичу, может тот выходить сумеет.

— Пожалел вдруг?

Гудка помолчал, задумавшись, потом сказал честно:

— Сам не знаю, не то пожалел, не то струсил. Чай, Сухоруков не абрек какой или турок. Русский человек, каким бы он паскудой ни был…

— Это верно. Получается, повёз спасать да не довёз?

— Получается так… Не успел толком отъехать, как он окочурился, так и не придя в себя. Я бурку хотел на нем поправить. Потрогал лицо, руку… Остывает уже… Вот тогда меня и накрыло.

— Запаниковал?

— Запаниковал, — признал Гудка. — До того еще держался как-то. А тут понял — всё. Чиновник мертв, и кровь эта на моих руках. А ведь вывернут все, могут станичников в сговоре обвинить, на Трофимыча вину повесить, да мало ли что еще. Городские судьи да прокуроры — они такие.

Он сглотнул, стараясь не расклеиться и беря себя в руки.

— Решил я тогда тело спрятать. Но не знал куда. Просто ехал, место искал… А пока искал, тут уж и вы, ребятки, подоспели.

Я молчал, представляя себе ситуацию и перебирая в голове факты, рассказанные писарем. Дмитрий Антонович ждал, не поднимая головы. Мои парни тоже стояли тихо.

Гудка был виноват, тут без разговоров. Хоть и не специально, но все-таки он убил государственного чиновника. И даже не случайно как-то задел ненароком, а поехал среди ночи «встречать», потом тело прятал, скрывая улики. Со стороны ведь выглядит все-таки как умысел. Разбирательство будет громким и неизвестно еще, как оно закончится. Признают виновным одного лишь Гудку или в самом деле, как говорит писарь, тень ляжет на атамана и всю станицу.

Выйдет тогда, что мертвый Сухоруков станет для Волынской опаснее живого. И уж точно опаснее без вести пропавшего.

Я понимал, что по закону должен связать Гудку и вести в Волынскую. А там пусть решает Строев да казачий круг, как дальше быть. Только за последнее время слишком много стало судов над казаками. И по-человечески жалко мне сделалось Гудку. Он ведь не только за себя радел. И раскаивался теперь, похоже, по-настоящему.

— Гриша… — глухо сказал Гудка. — Ты пойми, они ж нас сожрут. Всю станицу по косточкам разберут. Сейчас переселенцам лучшие места отдадут, потом еще бумагу сверху пришлют, а мы что? Льготы, конечно, имеем. Льготы — оно хорошо, только их в карман не положишь и зерно на них не вырастишь. Не успеешь оглянуться, а наши казаки сами на иногородних батрачить начнут. Земля-то уходит из-под носа!

— Довольно, Дмитрий Антоныч, — остановил я, уставший уже от этой шарманки про «все беды от иногородних».

Гудка осекся.

Я перевел взгляд на ребят.

— Оружие опустите, парни.

Гудка поднял голову. В глазах его мелькнула робкая надежда.

— Слушай сюда, дядька Дмитрий. Повторять два раза не стану.

Гудка судорожно кивнул.

— Вези тело, куда хотел. Прячь или хорони, твое дело. Мы тебя не видели и с тобой здесь не разговаривали.

Гудка сполз с седла на землю. Я не сразу сообразил, что ноги у него подломились не от усталости, а это он собирается бухнуться передо мной на колени.

В последний миг, свесившись с седла, подхватил его под локоть. Не дал упасть в грязь.

— Гриша… родимый… Да я… Да спаси тебя Господь… Я век…

— Полно, Дмитрий Антоныч. Не позорься перед мальчишками.

Я вскочил в седло. Сапсан подо мной переступил с ноги на ногу, будто тоже хотел поскорее убраться с этого места. А мне было мерзко от всего случившегося.

— Двигаем домой, братцы, — скомандовал я.

Уже в сумерках мы вернулись в станицу. Тарантайку Сухорукова общими усилиями вытащили из грязи и запрягли в нее ту же лошадку.

У правления светилось окно, поэтому разговор с атаманом я откладывать не стал. Строев сидел за столом и перебирал бумаги, видать, ждал проверяющего. Но мысли его были где-то далеко от сюда.

— Ну? — спросил он. — Нашли?

— Нашли тарантайку, Гаврила Трофимович. В грязи застряла, колесо глубоко ушло. Лошадь распряжена была, гуляла рядом. Мы и ее привели.

— А Сухоруков?

— Нет его. Нигде не было. Словно в воду канул.

Строев помолчал. Лицо у него стало каменным.

— Следы-то хоть остались какие?

— Следов много, — вздохнул я. — После такой грязи черта лысого разберешь. Может, сам пошел за подмогой. Может, кто подобрал его. Может, недоброжелатели какие появились.

— Абреки, думаешь? — спросил он и отпил из кружки, вероятно, уже холодного чая.

— Не похоже. Абреки бы лошадь не бросили. Да и тарантайку обобрали бы как следует. А еще там следы от костра были. Бумаги сожгли все до единой.

Я сам слышал, как спокойно обо всем этом говорю, и от этого на душе становилось еще горше. Врать взрослому человеку, который не раз прикрывал мне спину, было мерзко. Но правда сейчас… Она такая себе, правда та.

Строев потер переносицу.

— Ох-ох-ох… Не нравится мне все это, Гриша. Шибко не нравится. Только бы на нас никто не подумал. Где именно застрял? — атаман выудил из-под бумаг карту и развернул на столе. — Показать сможешь?

Глянув на обозначенную точку, Гаврила Трофимович чуть расслабился.

— Далековато, — произнес он наконец. — До наших владений далековато. И это хорошо, что хоть не на нашей земле. Насколько в таком деле вообще может быть хорошо.

Атаман смотрел на меня внимательно.

Мне даже показалось, что сейчас он скажет: «Не крути, Гришка, все-то я понимаю. Похоже, уехал Сухоруков на встречу с Бабушкиным». Но Строев только откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столешнице.

— Добре, — сказал он. — Тарантайку у правления оставь, я распоряжусь.

Я уже хотел выйти, но Гаврила Трофимович вдруг спросил:

— А Гудку не видали нигде случаем?

— Нет, не видали, — качнул я головой.

— Со вчерашнего вечера запропастился наш Дмитрий Антоныч, — произнес атаман задумчиво. — Кабы снова не слег, как в прошлый раз, когда Сухоруков приезжал. Болезнь у него дурная, знаешь сам.

— Знаю, Гаврила Трофимович.

— Ну ладно, сам загляну к нему позже. Или пошлю кого.

— Может и правда прихворал.

Он снова посмотрел на меня так, словно спрашивал: «Что же вы там, черти, натворили?». Но вслух ничего не сказал.

И я тоже подумал, что такие вопросы вслух не обсуждаются, тем более с атаманом. Даже если все и понимают, о чем речь. С обоюдного молчаливого согласия о ситуации мы этой пока забываем, а там поглядим, как дело обернется.

Вышел на крыльцо. Мои парни стояли и ждали молча. Я оглядел их по очереди.

— Языком не молоть, — сказал тихо.

Пятеро мальчишек серьезно кивнули. Я посмотрел на уютную улицу, на мирные огоньки в окнах, и решил, что все-таки принял правильное решение насчет Гудки.

С Дону выдачи нет, как говорится.

С той поры прошло около двух недель, и переселенцы все-таки к нам потянулись.

Сперва пришла весть из Пятигорска: обоз вышел, ждите. Потом наши, кто налегке по тракту в станицу приезжал, рассказывали про вереницу телег, груженных скарбом, про разномастный скот и людей всех возрастов.

Самое сложное препятствие ждало их у небольшой речушки на пути к Волынской. Зимой она промерзала почитай до дна, летом пересыхала так, что ее проезжали не замечая.

А осенью и особенно весной талые воды с гор превращали этот куцый ручеек в бурную речку. Помнится, мне уже приходилось глубокой осенью в нее занырнуть, чтобы вытащить станичного мальчишку.

В этот год разлилась она знатно. Течение было такое, что и старики подобного не припоминали. Чтобы не отрезать Волынскую от большой земли, пришлось устраивать переправу. Вброд уже было не пройти.

Станичники наши, да и люди из Боровской, соорудили времянку из двух больших плотов. Толстый канат натянули от берега до берега, закрепили на дубовых кольях и за него тягали плоты руками туда-сюда. Не бог весть какое чудо, но телегу с лошадью переправить можно. Главное — не дурить, не перегружать и слушать старшего. Такого дежурного Гаврила Трофимович, конечно, выделил. От греха подальше.

Но с дисциплиной и порядком у переселенцев было туговато. Умаялись они за дорогу, а теперь, казалось, остался последний рывок. И тут эта чертова речка, мутная, злая, да казак с другого берега ругается почем зря.

Когда мы с парнями подъехали, на том берегу переправы толпился народ. Переселенческий обоз растянулся вдоль дороги на добрую версту. Телеги стояли криво, колеса по ступицы в грязи. Скотина мычала, дети плакали, бабы ругались с мужиками, мужики с колесами, а колесам было все равно.

С нашей стороны набралось человек десять, может, пятнадцать станичников. Приехали помочь, а некоторые просто поглазеть. Стояли молча, руки за пояса. Кто смотрел с жалостью, кто с недовольным лицом.

— Вон сколько их, — буркнул рядом Егор Остряков. — И всем земли нашей подавай.

Стоящий рядом казак сплюнул в грязь.

— Земли, лесу, воды. А нам потом как свое хозяйство вести?

Я спорить не стал, хоть уже и бесило это вечное нытье об одном и том же. Бесполезно что-то объяснять упертым казакам, да и недовольство их ведь тоже не на пустом месте взялось.

Яков Михалыч стоял у самой веревки. Рукава засучены, сам по колено в холодной воде. А вдобавок налетал ветер, не прибавлявший комфорта.

Трое казаков тянули плот к нашему берегу. Еще двое командовали на той стороне.

— Гриша! — крикнул Яков, заметив нас. — Давай на ту сторону! Не справляются там наши с этой толпой. Своих казачат ставь по краям, чтоб дети под колеса не лезли и бабы на плот гурьбой не перли!

— Понял!

Я махнул ребятам. Лошадей оставили на этой стороне, сами переправились на пустом плоту, чтобы помочь навести порядок.

Ветер вдоль речушки был сильный, пронизывающий. Когда мы выгрузились, на опустевший плот сразу начали заводить очередную телегу. Бедлам тут стоял как у классика: «Смешались в кучу кони, люди».

— Стой! — рявкнул я, когда мужик дернул лошадь за узду, намереваясь протиснуться вне очереди. — Куда прешь, дурья твоя башка!

Поздно.

Лошадь, мокрая от сырого ветра, взмыленная, почуяла под копытами качающиеся доски и шарахнулась, напугав вторую. Та тоже попятилась, и телега пошла боком. Одно колесо соскочило с настила, плот просел, и течение захлестнуло край досок мутной пеной.

— Назад! — заорал Матвей Ложкин, дежурный на этом берегу. — Назад, кому сказано!

Но переселенцы уже подались с плота на берег, раскачивая его. Одни хотели удержать телегу, другие отскочить, третьи просто орали. Баба в синем платке вцепилась в мешок. Старик поскользнулся и рухнул на колени. Ребятишки, которых я только что отгонял к центру плота, снова полезли к краю.

Канат натянулся и загудел. Я услышал треск и не сразу понял откуда. Это ломался дубовый кол, державший канат.

— Держи-и! — донесся голос Якова Михалыча с того берега.

Плот дернуло течением. Телега окончательно перекосилась, начала сползать. В воду полетел кое-как привязанный сундук. За ним посыпались узлы, корыто, какой-то плуг без лемеха.

И тут тонко, страшно завизжала женщина:

— Борька! Ребенок в воде!

Не успел никто среагировать, как кол треснул окончательно и плот стало сносить. Тут уж все казаки, с нашего и с того берега, не сговариваясь бросились переселенцам на помощь.