Глава 9 · Конец ватаги Сыча

— Эх, Миша, Миша… Ни дна тебе, ни покрышки, — хмыкнул я, не убирая револьвера. — Ты ведь, паскуда, должен кайлом махать или на веревке болтаться, в лучшем случае. А вместо того сидишь тут, водку хлещешь. Как же так?

Я обернулся, будто выбирал, на что бы присесть, и краем глаза подмигнул Леньке.

Миша этого не заметил. А может, решил, что успеет. Вскочил, роняя стул, правая рука нырнула за пояс, к рукояти револьвера.

Два выстрела Грекова почти слились в один.

Колесо дернуло, словно его дубиной приложили. Он выронил револьвер и рухнул на бок, сбив со стола бутылку. Вино растеклось по полу темной лужей.

Миша заорал так, будто его резали. Да кто бы на его месте спокойно лежал, когда оба плеча прострелены.

— Ну что же ты так, Мишка, неаккуратно падаешь, — сказал я, подходя ближе. — А ежели головой приложишься да убьешься? Кто мне тогда старые долги отдавать будет? Он, что ли? — повернул я голову к Сычу.

Микола ошарашенно переводил взгляд с меня на корчащегося Мишу Колесо. Суровая морда вмиг стала попроще. В глазах появился испуг. Хозяином положения он уже не был и даже не пробовал таковым казаться.

— Руки держи на столе, Микола-Николай, — сказал я. — Захочешь дернуться, вон Мишка расскажет, чем дело такое кончается.

— Ты… ты кто такой? — хрипло спросил Сыч.

— Человек, у которого к тебе появились вопросы.

— Денег хочешь?

— Деньги лишними не будут. Но не в них счастье, Микола. Мне бумаги нужны.

Сыч дернул щекой.

Я двумя пальцами поднял револьвер Миши за скобу и отправил его в карман, а оттуда в хранилище. Потом мы крепко привязали Сыча к стулу, предварительно забрав все оружие поблизости. Сам стул для верности оттащили от стола.

Следом занялись Мишкой. Его тоже связали, перетянув руки выше ран. Не ровен час, скопытится от потери крови, а это пока в мои планы не входило.

— Леня, ружье перезаряди и держи коридор, — сказал я. — Потом тихо глянь, как у наших дела, и возвращайся. Двоих отправь дом прочесать, остальных оставь во дворе.

Греков кивнул, поднял с пола и зарядил двухстволку по новой. После скользнул к двери.

Я повернулся к Сычу.

— Слушай внимательно, Микола. Мне нужны книги, письма, расписки, записи по Кленовскому. Все, что связывает тебя с его благородием. Все, что касается военных обозов, маршрутов, закупок, мзды с купцов и взяток городовым. Где лежит?

— Не знаю я никакого Кленовского. — Сыч нашел в себе остатки наглости.

— Эх, Микола, Микола, — покачал я головой.

Времени терять было нельзя. Бебут на ладонь ушел в бедро привязанного к стулу Сыча.

— Ну как? Память прояснилась? Или помочь еще?

— Не надо! — Сыч захрипел и задергался, скрипя зубами.

— А ты все-таки умный человек, Микола. Давай. Времени в обрез. Найдем мы то, что нужно, так или иначе.

— За что ты со мной так?

— Есть за что. Например, за похищение одной девушки из Пятигорска. Был за тобой такой грешок. Водил ты дружбу с ученым мужем по фамилии Шнайдер, помнишь такого? Бумаги где? Последний раз спрашиваю.

— Все сделал, у них пока тихо, — раздался за спиной голос Лени.

Сыч поморщился и закрыл глаза.

— Под полом, — выдавил он.

— Где именно?

— У печи. Третья доска от угла. Там железное кольцо под сучком.

— Леня.

Греков подошел к печи, присел. Ножом поддел темное пятно на доске. Сучок легко вышел, а за ним показалось железное кольцо.

— Есть, — отозвался Греков.

— Погоди. Не торопись.

Я снова посмотрел на Сыча.

— Микола, может, там сторожок имеется? Ежели самострел окажется или еще чего затейливое, я тебя прямо тут оскоплю. Без раздумий.

Микола сглотнул, скривился и отвернул голову.

— Имеется. Как за кольцо потянете да доску сдвинете, картечь оттуда пальнет.

— Вот видишь, каким умным ты бываешь. Как обезвредить?

— За печью, в дальнем углу, бечевка. Палочка струганая к ней привязана. За нее тяни, и ружье под полом повернется. Стрелять не станет.

— Леня.

— Угу, уже, — ответил тот и нырнул за печь.

Вскоре тайник вскрыли. Мишка Колесо продолжал завывать на полу, так что его пришлось вырубить, чтобы не мешал.

Под полом оказался не ящик, а низкий ларь приличного размера, обитый жестью. Сверху лежали два холщовых мешка, под ними пачки бумаг, перевязанные тесьмой.

Я вытащил первый мешок. По весу сразу понял: деньги. Заглянул, и правда серебро.

Взял верхнюю пачку. Расписки, фамилии с суммами и датами. Похоже, черная канцелярия Сыча и Кленовского. Изучать сейчас было некогда, это уже забота Андрея Палыча.

Глянул дальше.

— Вот оно, — тихо сказал я.

В другой пачке значились даты движения обозов с фуражом и порохом. Для Афанасьева это могло стать ниткой.

— Леня, мешок сюда. Бумаги отдельно. Деньги отдельно.

Греков кивнул и начал укладывать. Я повернулся к Сычу.

— Это все, Микола?

— Все, — прохрипел он, глядя на меня с ненавистью.

— Эх, Микола, Микола… Ничему тебя жизнь не учит.

Я достал бебут и шагнул ближе, глядя то на одну, то на другую ногу бандита.

— Стой, ирод! — быстро затараторил Сыч. — Под лавкой! Еще под лавкой у стены. Там еще одна ухоронка. И в спальне еще…

— Где?

— В спальне, за печной стеной. Там камень вынимается. Сторожка нет.

— Добре, сейчас глянем.

Всего в тайниках Сыча мы отыскали почти два мешка разных бумаг. Часть определенно имела отношение к Кленовскому. Что там в них и как именно это использовать, пусть Афанасьев разбирается. Денег и ценностей тоже хватало: серебряные рубли, империалы, кредитные билеты. Общей суммой примерно на три тысячи рублей. По нынешним меркам деньги огромные.

Отдельно шла ювелирка, часы и три закладные на дома в Ставрополе. Их отдам Афанасьеву. Может, пригодятся, так-то тоже зацепка.

Деньги и ювелирку я убрал в сундук-хранилище. В отдельный мешок отложил тысячу рублей для Андрея Палыча: на служебные нужды или на личные, пусть сам решает. Жалование у него небольшое, других доходов нет, а лишними такие деньги точно не будут.

Что с бою взято, то свято. Да и болтать обо всем этом мы не собирались. Лучше бы вообще никто не узнал, что произошло этой ночью на малине Сыча. Хотя рыть станут крепко, как только интересанты поймут, что их за жабры взять могут.

Семен и Данила вошли помочь.

— Так, братцы. Всех, кто без сознания, перетаскиваем во флигель. Не должны они нас запомнить. Если в себя приходят, не тушуйтесь, добавьте еще, чтобы крепче спали. Всех, кто ночь не пережил, тащим сюда, к хозяину дома.

Я огляделся, прикидывая, что еще упустили.

— Мешки вытаскиваем, заберем с собой. В конюшне денники откройте. Мало ли, огонь туда перекинется.

— Понял, — сказал Семен.

Они с Данилой подхватили мешки и вышли.

— Леня, покарауль этого, — кивнул я на Сыча. — А я еще кое-что гляну.

В спальне Миколы я провел рукой по толстому подоконнику и заметил сбоку щель. Поддел ножом, и подоконник стал отходить в сторону. Хитро Сыч нычку устроил.

В нише лежала жестяная коробка. В ней паспорта, подорожные, пустые бланки с печатями, несколько чужих документов и маленькая записная книжка в кожаном переплете. Убрал все и махнул рукой. Хватит на сегодня.

Мы ушли так же незаметно, как и появились. Во время штурма снаружи парням пришлось пару раз выстрелить, но никто не подоспел. На окраине Ставрополя их точно слышали. Видать, слава у этого места была нехорошая, и люди привыкли не соваться лишний раз.

Двигались через пустырь молча. Несли два мешка с бумагами для штабс-капитана. Когда отошли от дома версты на две, я остановился на пригорке и обернулся.

Вдалеке поднималось пламя, скрывая все, что мы успели натворить этой ночью. Во флигеле остались связанные бессознательные бандиты. Если очнутся, толком о нападавших ничего сказать не смогут. Сыча и Мишку Колесо перед уходом я пристрелил. Сначала хотел разговорить старого знакомца, но потом махнул рукой и просто нажал на спуск.

— Хорошо горит, — глухо сказал Данила.

— Горит, Даня, горит.

Я смотрел на пламя и надеялся, что все это было не зря. Что куча документов с сычевской малины даст Палычу козыри против Кленовского. Глядишь, возьмет он того за жабры. А лучше законопатит куда-нибудь подальше. Но тут мы уже повлиять ни на что не сможем.

Мы направились к небольшой речке, скорее ручью, в трех верстах от Ставрополя. Там нас дожидались вещи. Там же дождемся и утра.

Появляться на постоялом дворе в таком виде всей толпой ночью, да еще с мешками, мог только отбитый наглухо. Так что скоро мы уже плескались в холодной воде ручья.

Отмылись как могли и переоделись в сухое. Тряпки, в которых ходили к Сычу, прикопали тут же, в сыром песке.

— Поснедаем немного, братцы.

Достали сухари, вяленое мясо, несколько луковиц и пару больших пирогов, купленных еще вчера. Горячего хотелось зверски, но разводить костер было бы глупостью. Пожевали и так.

Я поглядывал на парней. Это дело не походило на прежние. Бой в горах с абреками или с разбойниками на дороге это одно. Другое, штурм дома в столице губернии. По лицам видел, что они и сами переваривают произошедшее. Разбор полетов устроим потом.

— До рассвета сидим здесь. По очереди можно подремать. Ленька первый в охранении со мной. Остальным спать. Через два часа поднимем Васятку и Гришату.

— Да я не… — начал было Васятка.

— Спать, сказал. Завтра тоже день непростой. Нечего носом клевать.

Когда небо посерело, мы поднялись, умылись в ручье и, подхватив мешки, отправились на постоялый двор. Разделились по парам и заходили в Ставрополь с разных концов, чтобы не привлекать внимания большой группой одинаково одетых казачат.

Мы проскочили к себе незамеченными. А может, Владимир Тимофеевич просто не стал показывать, что нас видел. Почти сразу спустились в зал и сели за стол, уплетать горячую кашу с чаем.

Еще в комнате я распределил дела на день. Леньке велел остаться старшим, почистить оружие и отсыпаться. Васятку и Гришату оставил с ним. Ходить по городу до нашего возвращения запретил.

— Сема, Даня, мешки берем и к Андрею Павловичу.

До дома штабс-капитана добрались без приключений. Город уже проснулся и постепенно набирал обороты шумного дня.

Сидевший за большим рабочим столом штабс-капитан Афанасьев поднял голову, когда мы вошли в его кабинет. На столе лежали бумаги, стояли чернильница, песочница и нетронутая чашка чаю.

— Григорий, — произнес он и медленно встал.

Два мешка легли перед столом. Афанасьев перевел взгляд с них на меня.

— Все получилось?

— Получилось, Андрей Палыч, получилось.

Он не улыбнулся. Наоборот, будто весь подобрался.

— Сыч?

— Он больше никому не помешает.

Афанасьев прикрыл глаза на пару секунд. Лишнего выспрашивать не стал. Понял и без слов.

— Вас кто-то видел?

— Те, кто мог опознать, уже догорают. Пожар случился у Миколы. Видать, керосинку случайно уронил.

Он нахмурился, вздохнул, развязал один мешок и вытащил пачку документов. Стал перебирать расписки одну за другой, потом задумался.

— То, что нужно? — спросил я. — Мы там все перерыли. Несколько ухоронок было.

— Похоже, оно, — не поднимая глаз, ответил штабс-капитан. — Но надо сначала все разобрать, изучить и понять, чему ход дать.

— Андрей Палыч, может, чаю? — заглянула в дверь Марья.

— Если можно, напоите братьев Дежневых, а нам сюда чайку, — опередил я Палыча. — Сема, Даня, дождитесь меня в гостиной.

Братья вышли, а я, подмигнув Афанасьеву, придвинул стул ближе к столу.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Надеюсь, Кленовский после такого не устоит. Или хотя бы сильно пошатнется.

— Только осторожнее, Андрей Павлович. Рыть они землю носом станут. Думаю, уже сегодня начнут.

— Поверь, Гриша, я это понимаю.

— И еще, Андрей Палыч… Что с бою взято, то свято.

Я достал из-за пазухи плотный сверток и положил на край стола.

— Что это? — Афанасьев сразу нахмурился.

— Деньги. Тысяча рублей. Из сычевского добра.

— Убери сейчас же, Гриша.

— Бросьте, Андрей Палыч. Вы же не на новую шубу их потратите. Жалование у вас небольшое, богатых поместий нет, а жить на что-то надо. И на служебные дела пустите без лишнего отчета.

Он замолчал.

— Деньги грязные, может, даже кровью замараны. Но на доброе дело пустить их не грех. Вон школу в Волынской помните? Она тоже не на пустом месте появилась. Берите, не обижайте.

— Хорошо, Гриша. Спасибо.

Афанасьев потер переносицу и убрал мешочек в выдвижной ящик стола. Потом снова посмотрел на мешки.

— Мне понадобится время, чтобы все разобрать. Думаю, придется людей подключать, иначе быстро не выйдет.

— Тогда мы пойдем. Я еще по светописи хотел закупиться, пока день не пропал.

— Верно. Ты ведь за химией приехал. Адреса-то помнишь?

— Помню. На память, Андрей Палыч, не жалуюсь.

Он подошел и обнял меня.

— Спасибо тебе.

Мы распрощались. Дежневы к этому времени успели умять полтарелки Марьиных пирожков.

— Пора, братцы. Дел у нас еще невпроворот.

Вернулись на постоялый двор. Ленька чистил пострелявший ночью коуч-ган, Васятка свой револьвер, а Гришата клевал носом над ветошью.

— Все тихо, парни?

— Угу. Мы как мыши под веником сидели, — ответил Ленька.

— Добре. Если отдохнуть успели, пошли по базару пройдемся, а потом по аптекам. Химии для светописи много надо.

На базаре управились быстро. Я заранее велел ртами не зевать у каждого прилавка. Алене взял отрез ситца и красивые нитки. Машке ленты и пару пряников. Дедушке табачку духовитого, заморского, если приказчик не набрехал. Всему нашему табору набрали безделиц по мелочи. Но пара часов все равно на это ушла.

Дальше двинули по адресам. Первым был аптекарь: сухой старик в клетчатом жилете. Сперва тот глядел недоверчиво. Но когда я спокойно перечислил нужное словами из его епархии, уважения в глазах аптекаря прибавилось.

Взяли ляпис, то есть азотнокислое серебро, йодистый калий, бромистую соль, железный купорос, уксусную кислоту и серноватистокислый натр для закрепления. Коллодий пришлось брать в другой аптечной лавке. Там же добыл серный эфир и крепкий спирт. Склянок вышло много, пришлось нанять пролетку. На ней и катались.

— Как же, Гриша, мы все это верхами до Волынской довезем? Побьем ведь или разольем, — спросил Васятка, оглядывая покупки.

— Нам с оказией доставят. Не переживай. Только до постоялого двора довезем, а там уже заберут.

Сверх того, прикупил темные склянки, фильтровальную бумагу, пару фарфоровых чашек, воронки, маленькие весы с гирьками и красное стекло для фонаря. Нашлись и стеклянные пластины, на вид лучше прошлых. Как первую карточку сделаем, тогда точно скажу.

К вечеру устали. Поползать пришлось немало, да и ночные похождения еще не отпустили. Занесли все в мою комнату, а когда парни вышли, я переправил покупки в сундук-хранилище. Васятка с перевозкой прав был: расколотили бы как пить дать половину.

Вечерять сели за дальним столом. Горячие щи, густая каша и курица, целиком запеченная на большом блюде с зеленью, очень нас порадовали.

Я откинулся к стене и вспомнил первый приезд в этот город. Вернее, как меня после истории с сынком губернатора в участок повели. Тогда мне только тринадцать было, и деда еще хотели к ответственности привлечь.

— Чего улыбаешься? — спросил Семен.

— Вспомнил, как меня в Ставрополе один раз арестовали.

Даня подавился квасом.

— Тебя?

— Угу. Случайно повздорил с сыном губернатора.

— Чего? Ты сына губернатора того… — выпучил глаза Васятка.

— Ой, Вася, язык у тебя как помело. Слышу звон, да не знаю, где он. Живее всех живых сынок тот.

Ребята дружно рассмеялись, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял тот самый пузатый городовой Пантелей. Рядом с ним его товарищ, жилистый с седой щетиной и прищуром. Вот только вошли они не одни, а держали с двух сторон здоровенного гусака. Где такого только нашли?

— Держи крепче, Пантелей! — рявкнул жилистый. — Это вещественное доказательство!

Гусь с такой формулировкой был не согласен. Дернулся, хлопнул крыльями, вывернулся из рук и полетел прямо на наш стол.

Все смешалось в одно веселое безобразие. Птица, ушедшая от пленителей, бешено носилась по залу, опрокидывая кружки и тарелки крыльями. Вес летать ей не позволял, зато быстро бегать и создавать хаос никто запретить не мог.

Пантелей поднял глаза, прищурился и, кажется, забыл про гуся. Даже рот приоткрыл.

— Прохоров? — выдавил он. — Неужели ты?

— Я, господин городовой, — улыбнулся ему и поставил кружку на стол. — А гуся я не брал. Он от вас сам утек.