Глава 10 · Новости о Рубанском

— И как ты тут очутился? — Пантелей все еще не хотел верить своим глазам.

— Как-как… ногами пришел, господин городовой, как еще? — улыбнулся я.

За нашим столом кто-то хмыкнул. Кажется, Васятка, но я не обернулся, только взглядом указал Пантелею на его товарища.

— Вы лучше за ним приглядите. А то он сейчас вашего гуся угробит.

Жилистый как раз наклонился к лавке, под которую забился пернатый разбойник. Гусь сидел, вытянув шею, и смотрел на полицейского.

— Ах ты, скотина, — прошипел тот и протянул руку.

Гусь оказался не робкого десятка. Издав воинственный крик, он бросился в атаку. И метко щипнул обидчика аккурат под глазом.

Жилистый взвыл, отшатнулся и задом опрокинул стол за своей спиной.

— Глаз! Мать честная, глаз! — схватился он обеими руками за лицо.

Пантелею вмиг стало не до меня.

— Да стой ты! Руки убери! — кинулся он к товарищу. — Не три, дурень, хуже сделаешь!

Гусь спокойно выбрался из-под лавки и важно двинул вдоль стены. Из коридора выскочили Владимир Тимофеевич и Антон с полотенцем. Хозяин застыл, глядя то на полицейского, то на гуся.

— Господи помилуй, — всплеснул он руками. — Что творится-то?

— Чистой воды нужно, — сказал я, поднимаясь. — И тряпицу. Промыть надо. Глаз вроде на месте.

Пантелей покосился на меня с подозрением, но спорить не стал. Жилистый подвывал, ругался сквозь зубы и все норовил растереть поврежденное место.

Антон принес воду. Владимир Тимофеевич сам сунул пострадавшему мокрую тряпку.

— Держи, болезный.

Я подошел ближе. Веко налилось краснотой, слезы текли ручьем, но сам глаз, слава Богу, был цел. Неприятно, больно, зато глаз никуда не делся, поболит и пройдет.

— На месте, — сказал я. — Промоете, холодное приложите и повязку на денек-другой. А лучше к доктору поскорей.

— Вот же напасть, — тяжело вздохнул Пантелей и подхватил товарища под локоть. — Пошли. До участка доберемся, там уже и разберемся.

— А гусь? — спросил хозяин.

Пантелей глянул на птицу, но так ничего и не ответил. Повел раненого к выходу.

Когда дверь за полицейскими закрылась, Владимир Тимофеевич остался посреди разгромленного зала. Развел руками и посмотрел на гуся.

— И чего мне с тобой теперь делать, разбойник?

— А может, супец сварганим? — хохотнул Васятка.

Остальные тоже заулыбались. Я пытался удержаться, но гусь мимоходом вытянул шею к Тимофеевичу. Хозяин шарахнулся назад. Тут уж нас прорвало, и мы дружно начали хохотать, не сдерживаясь.

Владимир Тимофеевич хотел было что-то нам высказать, но дверь снова открылась. В зал вошел мальчишка, огляделся и шагнул к нашему столу.

— Григорий Матвеевич Прохоров здесь имеется?

— Здесь, — ответил я. — Чего надобно, малец?

Тот вынул из-за пазухи сложенную бумагу.

— От штабс-капитана Афанасьева. Велено передать лично в руки.

Я взял записку. Почерк Андрея Павловича узнал сразу.

«Гриша, если время позволяет, прошу зайти ко мне сегодня или завтра с утра. А. А.»

— Давно велели передать? — поднял я глаза на посыльного.

— Да перед тем еще, как стемнело, так и послали меня, — ответил мальчишка. — Только я вас сперва у аптекаря искал, потом у торговых рядов, да там уж не торгуют. А потом уж сюда побег.

— Добре, благодарствую, — протянул я ему пятачок.

— Мы с тобой? — спросил Семен.

— Нет. Один съезжу. Отдыхайте, братцы.

— А если дело серьезное? — спросил Данила.

— Если что, обернусь за вами, не переживайте. А пока доедайте и спать идите.

Я вышел, оставив товарищей. Остановил извозчика и приказал отправиться по нужному адресу.

Минут через десять я уже поднимался на знакомое крыльцо. Постучал прикрепленным на двери специальным молоточком. Отворила Марья и пригласила в дом, сообщив, что Андрей Павлович спать не ложился и меня ожидает.

Женщина проводила меня до самого кабинета. Я собрался постучать, но Афанасьев, наверное, уже слышал наши голоса и шаги, потому из-за закрытой двери донесся его голос:

— Входи, Гриша!

Штабс-капитан сидел за столом. Перед ним горела керосиновая лампа, вокруг лежали бумаги, исчерканные черновики и даже карта Ставрополья.

Под глазами у Андрея Павловича я разглядел тень усталости, зато взгляд у него оставался довольным.

Увидев меня, Афанасьев отодвинул бумаги и поднялся навстречу.

— Гриша! Ну ты прыткий! Вот уж не думал, что так быстро доберешься.

— Опять что-то стряслось? — спросил я, тревожно приподняв бровь.

— Садись, садись. Ничего такого не случилось, не нервничай.

Он прошелся по кабинету, вытягивая вверх голову и спину, будто засиделся и тело требовало разминки. Потом остановился у стола и хлопнул ладонью по пухлой папке с бумагами.

— Похоже, мы его прихлопнем, Гришка!

Я улыбнулся. Видать, очень уж не терпелось Андрею Палычу поделиться новостями, раз дернул меня на ночь глядя.

— Кленовского, черта этого канцелярского прихлопнем, — Афанасьев улыбнулся по-мальчишески. — Не завтра, конечно. Но такие его схемы отыскались, Гриша, закачаешься! Сыч, купцы, городовые, подложные донесения, сведения по обозам. Еще не все разобрал, но уже вижу, за что будем тянуть.

— Добре. Значит, все не зря было.

— Не зря, конечно, — подтвердил он. — А я перед тобой извиниться должен.

— За что это, Андрей Палыч?

— Да я с этим чиновником уже ничего вокруг не замечаю. Оскомину паскуда набил. Ты пришел, помог мне сразу дело важное провернуть, а мы толком и не поговорили. Будто свет клином на Кленовском этом сошелся.

Он сел и потер переносицу.

— Есть что тебе рассказать по старым делам. Да и от тебя хотел услышать, что у вас в Волынской. Столько времени прошло, а я…

— Пустое, Андрей Палыч. Знаю, как вы к службе относитесь, потому никаких обид.

В дверь постучали. Марья вошла с подносом. На нем стояли чайник, две чашки и большой пирог с капустой, такой румяный, что у меня сразу проснулся аппетит.

— Рассказывай, Гриша, что у тебя за это время произошло?

Я откусил пирога. Хорош, зараза.

— Осенью, значит… Подарил мне господь воочию увидеть нашего государя Императора.

Афанасьев отставил кружку, глянул с интересом:

— О как, своими глазами видел? И что, близко удалось подойти?

— Не, не очень. Только издали видал… — махнул я рукой. — Ну что сказать… Государь как государь. Похож на себя, как на рубле серебряном профиль. Не менее величественный, чем на портретах рисуют. Статный, держится уверенно. Он на встречу с горскими старшинами тогда приезжал, разговоры там вели непростые.

Я коротко рассказал про наше осеннее путешествие, про трудные перевалы и встреченных людей. Излишне подробно не расписывал. Андрей Палыч слушал внимательно, иногда задавал вопросы.

— Это все новости? — спросил он, чувствуя, что я не все сказал и словно бы подначивая продолжить.

Я повертел чашку в пальцах и улыбнулся проницательности штабс-капитана. Молодец, Андрей Палыч, тонко чувствует людей.

— Не все, Андрей Павлович… Вскоре после того, как на государя поглазели, случилась у нас история с секретным обозом Рубанского.

Афанасьев сразу стал серьезным, глаза его чуть сузились:

— С этого места подробнее, Гриша…

— Узнал я, что Рубанский собирается абадзехам оружия продать. Причем не только ружья, но даже о пушке шла речь. Вот и захотел я графа вывести на чистую воду. Подловить его людей с поличным так сказать. Арестовать и предоставить потом на суде в качестве свидетелей. Получить прямые доказательства государственной измены.

— Кажется, я понимаю, о каком обозе речь, но до конца не уверен… — нахмурился Афанасьев. — Не тот ли это обоз, при нападении на который пристрелили губернского прокурора Солодова?

— Он самый, Андрей Палыч…

— Вот так да! Удивил, Григорий… Расскажи-ка ты мне об этом подробней, пожалуйста. Что там случилось-то на самом деле?

— Вышло все не так, как хотелось бы, Андрей Палыч, — вздохнул я печально. — Абадзехи пришли встречать обоз, а Солодов со товарищи, как оказалось, ничего горцам отдавать не собирались. И даже оружия на продажу с собой не привезли, за которое их можно было бы потом обвинить. Наоборот, хотели кое-что забрать. Тогда настоящая бойня вышла.

— Что хотели забрать-то?

— Так старинные шашки с клеймами. Вы ведь, небось, знаете, что Рубанский несколько лет за ними гоняется. Может, и не только по Кавказу.

— И чем кончилось?

— Бойней и кончилось, говорю же. У Солодова в телегах сидели вооруженные люди, да и сами горцы пришли не с пустыми руками. Остап Ворон, как оказалось, должен был заключить сделку с Солодовым, да в последний миг устыдился и передумал. Не стал играть под чужую дудку, не захотел шашки отдавать и друзей предавать. Ну и началась мясорубка. Сам Солодов в ней не выжил.

Афанасьев долго молчал, размышляя над услышанным.

— Да, про убийство Солодова во время нападения абадзехов на обоз я, конечно, слышал, — сказал он наконец. — Но даже подумать не мог, что эта история имеет отношение к тому, о чем ты сейчас рассказываешь.

— И хорошо, что не думали, Андрей Палыч. История больно нехорошая вышла. Надеюсь, к ней нас никто привязать не догадался. Там и казаки были, и жандармы, погибло много народу, и далеко не все негодяи. Солодов использовал их втемную. Не окажись мы там, может, у него бы все и сладилось. Но мы сами еле ноги унесли.

— А Остап этот ваш, что с ним стало?

— Вот как раз с той поры он и перестал быть «нашим». Он хоть предательство свое кровью искупил, а за то я его простил и отпустил, однако после подобных выходок в наши ряды человеку путь заказан. Где он теперь я не знаю. Слыхал, что калекой стал, но выжил, остался с абадзехами. Но вроде как с русскими не воюет, а в Турцию собирался перебраться.

Я замолчал, отхлебнул уже остывшего чаю.

— Да, Гриша… Дела-а-а… — протянул Андрей Павлович. — То, что Солодов, этот продажный приспособленец, погиб, признаться, мне ничуть не жаль. Для нашего дела это не самая плохая новость. Но черт с ним, с Солодовым. У меня для тебя тоже кое-чего рассказать имеется про нашего старого знакомого. По графу Рубанскому новостей изрядно накопилось.

Я насторожился, глядя вопросительно на штабс-капитана.

— Алексея Лагутина, Гриша, нашли.

— Что значит нашли, Андрей Палыч?

— Вернее, нашли не его самого, а тело.

Аппетит вдруг пропал, я отложил пирог на блюдце и стал слушать.

— Я по своим каналам почти весь его путь отследил до Санкт-Петербурга, куда он так и не добрался. Ехал под чужой фамилией, по липовым документам, которыми я его снабдил. Он должен был доставить компромат на графа Рубанского… — Афанасьев постучал пальцем по блюдцу с пирогом. — Но видишь, не судьба. У железнодорожной насыпи нашли тело Лешки. Даже липовые документы ему не помогли.

Он помолчал, будто снова прокручивал в голове эту дорогу Алексея.

— У него было несколько пересадок. После одной след оборвался. На конечной станции Леша Лагутин так и не вышел. Долго искали, кучу запросов я сделал. В Петербурге начальство мое те бумаги очень хотело получить на руки. Рубанский ведь не только тут наследил, в столице у него покровители крепко сидят, вот там и идет борьба, так сказать, в верхних эшелонах.

— Да как же так, Андрей Палыч? Алексей Лагутин калач тертый. Под прикрытием столько у этого графа работал, а тут…

— Ну и на старуху бывает проруха. Рубанский тоже ведь не прост. Люди нужные у него много где имеются. Вот как-то сволочи и вышли на него.

— То есть прямо у путей нашли?

— Да. Между двумя станциями. Подключали станционных смотрителей, путейцев, жандармов. Тело долго пролежало, разложиться успело. Опознали по тем самым липовым документам. Судя по всему, его прирезали в вагоне и сбросили на ходу.

— Закололи?

— Похоже… — вздохнул штабс-капитан. — Документов с компроматом на Рубанского при нем, конечно, уже не было. Думаю, они продолжили путешествие в том же поезде, только уже в других руках.

— Значит, Андрей Палыч, — спросил я глухо, — с Рубанским мы снова вернулись туда, откуда начинали? И у нас опять ничего против этого супостата нет. Все графу сходит с рук, как с гуся вода?

— Мы не справились, Гриша. Это правда. Особенно Лешку Лагутина жалко. Но… — Афанасьев вдруг недобро усмехнулся. — Бог Рубанского покарал и без нашего участия. А перед тем еще и справедливость, воплощенная в одну милую барышню.

Я почувствовал, что догадываюсь, о какой барышне сейчас пойдет речь. Но все-таки переспросил:

— И что ж за милая барышня?

Афанасьев заулыбался, наблюдая за моей реакцией. Выдержал многозначительную паузу и только потов выдал:

— Наталья Алексеевна Загорульская!

Он даже легонько подмигнул, давая понять, что в курсе того, насколько хорошо я знаком с этой девушкой.

— Вы-то откуда…

— Служба у меня такая, Гриша, — мягко перебил штабс-капитан. — Но сейчас не об этом. Так вот… Старому пройдохе девица понравилась весьма сильно. Не знаю, способен ли граф на какие-то чувства или просто хотел обладать красивой вещицей в своей коллекции и воспринимал девушку именно таким образом… Скорее второе, конечно. В общем, как бы там ни было, свадьба сорвалась, потому что Наталья отколола номер.

— Какой еще номер?

— Для начала изобразила тайную любовь с каким-то отставным офицеришкой. Не думаю, что там было что-то настоящее. Скорее сестры устроили представление для тех, кто следил за Наташей. Ночью Наталья перед окнами красовалась, а офицер с цветами круги нарезал. Наталья специально оставляла ему письма, давала повод для сплетен. То есть вместе с сестрой они инсценировали, будто девица уже тайно обещана другому человеку.

Я невольно хмыкнул. Вот ведь молодчина Наташа! Только на вид хрупкая девушка, а характер у нее твердый, это было сразу видно. А вдобавок рядом с ней еще Даша была, тоже черт в юбке. Вдвоем они могли напридумывать многое, девушки ведь современные, «эмансипэ»!

— Но, как я понимаю, Рубанского это не остановило? — сгорая от нетерпения, я жаждал продолжения истории.

— Конечно, не остановило, он не из тех, кто быстро сдается и отступает. Но раздражался он знатно. Одно дело жениться на барышне из хорошей семьи, другое — собирать сплетни и становиться посмешищем в свете. Долго терпеть он такое не мог.

— Наверное, что-то случилось с тем офицером? — предположил я.

— В точку, Гриша! Молодой человек попросту исчез. Может, деньги у графа взял и уехал, если умный оказался. А может, лежит где-нибудь в яме с заточкой в печени. С графом Рубанским никакому исходу не удивлюсь.

Я вспомнил письмо от Даши, когда она просила помочь сестре, а я отказал, и меня передернуло от стыда. Если бы тогда рванул в Ставрополь, на месте этого офицера мог бы быть я. Купить меня графу не удалось бы, а значит пришлось бы здесь войну устраивать. С неизвестным исходом и кучей новых проблем для всех участников истории.

— Потом Наталья Алексеевна ударила в другое место, — продолжал с удовольствием рассказывать Афанасьев. — Пустила слух, что в их роду имеется дурная наследственность. Припадки, умопомешательство, внезапная смерть младенцев мужского пола. Мол, потому у Загорульских и нет сыновей — рождаются они, но долго не живут.

— Смелая, — улыбнулся я.

— Отчаянная, — поправил Афанасьев. — Берегов она уже не видела. А Рубанский, видимо, хотел наследника, потому как начал расспрашивать о родовом проклятье и дурной наследственности Алексея Владимировича Загорульского. Тот все отрицал, уверял, что дочь, сумасбродная девчонка, врет ему назло. Граф почти успокоился, но и тут девица показала себя смекалистой и с выдумкой, как у настоящего сотрудника тайной полиции.

— Что еще-то?

— Узнала, что у Рубанского есть свой священник. Давний, прикормленный, к которому он давно ходит. Вот Наташа взяла, да и пошла к этому попу на исповедь.

Я не удержался и криво улыбнулся.

— Какой поп, такая и исповедь?

— Примерно так она, наверное, и решила. Такому подонку продажному на исповеди не грех наврать с три короба, — усмехнувшись, кивнул штабс-капитан. — Так вот на этой якобы исповеди рассказала она попу про наследственную болезнь и страх погубить будущего мужа. И то, что нельзя скрывать от жениха такую беду. Она вроде как попробовала рассказать правду, а папочка ей запретил языком молоть. А ей так доверчивого графа жалко!

Афанасьев не выдержал, хохотнул. Я тоже поддержал, широко улыбаясь.

— Поп, разумеется, донес хозяину, как и всегда ранее доносил. После этого Рубанский сам расторг помолвку.

— Ох, Загорульский, думаю, гневался на такие выкрутасы дочери!

— А то, как же! Вышел батеньке Загорульскому большой облом с деловыми планами и выгодой от женитьбы дочери. Да и позор семье, как ни крути. Здесь, в Старополье, они уже никак не могли оставаться. Пришлось уезжать в Подмосковье с позором, — закончил Афанасьев.

После хороших новостей о Наташе меня немного отпустило. Я с удовлетворением понял, что насчет судьбы Наташи все сложилось для меня наилучшим образом. У нас ничего бы не вышло все равно, но и знать, что Наташа — жена Рубанского было бы тяжко. Особенно помня, что ее сестра просила помощи против этого брака, а я отказал.

— Но сорвавшаяся женитьба — это не главная проблема Рубанского, — продолжал Афанасьев. — Просто мне почему-то казалось, что эта история тебе была бы интересной, вот я и рассказал…

Произнеся это, Андрей Павлович хитренько улыбнулся.

Я посмотрел на него и покачал головой. Вот ведь проныра. Прознал-таки и про Загорульскую, и мое к ней отношение. Может, и про письма знал. Хорошо, конечно, что мы со штабс-капитаном союзники.

— Помнишь, Гриша, в начале этой истории я сказал, что Бог покарал Рубанского? Ну так речь отнюдь не про сорвавшуюся свадьбу.

— Возникли и другие проблемы у графа, посерьезнее этой? Не томите, Андрей Палыч, рассказывайте!

— Еще как «посерьезнее»! — Афанасьев даже вздернул вверх палец, подчеркивая важность того, что сейчас сообщит. — Дело в том, что жить Рубанскому осталось считанные недели, если не дни. Возможно, пока мы тут разговариваем, он уже испустил дух.

— Что⁈ — не поверил я своим ушам. — Болезнь?

— Да. Зимой этой врачи обнаружили у Рубанского карциному. Рак, если по-простому сказать. Угас граф буквально за пару месяцев. И тут уж никакие лекарства и никакие деньги не помогут.

Афанасьев перекрестился:

— Неисповедимы пути Господни и справедлив Промысел Божий…