Глава 11 · Казачий суд

В общем, все сошлось на Федьке Кривом. Лично я в этом уже не сомневался. А потому, прежде чем идти к Гавриле Трофимовичу, решил сперва сам поговорить с этим уродом. Пацанов взял для поддержки, хотел двух поначалу, а увязались все пятеро. Отказать не вышло, да и не стал отговаривать.

Двор у Федьки было не прибран. У плетня валялась оглобля, под навесом стояла рассохшаяся кадка, откуда тянуло кислятиной. Собака облаяла нас нехотя и шмыгнула под крыльцо, а я постучал в дверь. Внутри кто-то зашаркал, потом вышел и сам Федя.

— А это ты? — сказал он, встав на крыльце и даже не подумав поздороваться.

Рожа помятая, глаза красные, бешмет давно не стиранный, распахнут на груди. Рубль за сто, что вчера ночью приложился к бутылке.

— Здорово ночевал, Федор, — сказал я, не нарушая приличия.

— Ну… чего тебе, Гришка? — спросил он недобро. — Не к месту ты, занят я покуда.

— Разговор к тебе имеется.

Федька обвел взглядом Даню и Сему, стоявших за моей спиной. Остальные остались у ворот, не стал я всю толпу во двор тащить.

— Гляди-ка, целую ватагу сопляков привел. Неужто боишься? — хохотнул он и тут же закашлялся.

— Тебя? — я хмыкнул. — Не смеши, Федор, а вот видаки лишними не будут.

— Какие к едрене фене видаки? Ты ополоумел, что ли? Вчерась за пришлых пошел заступаться, а сегодня это? — Попытался надавить он, только не на того напал.

— Значит, слушай сюда, Федор, — сказал я, не повышая голоса. — К старому Карпу кошку в колодец кинул ты, и это уже известно.

Федька сперва даже не понял, видать, с похмелья. Моргнул, потом скривился и оскалился.

— Чего такое мелешь? — переспросил он с хрипотцой. — Ты, малец, совсем сбрендил?

— Нет. Совсем не сбрендил.

— Да я тебя сейчас за такие слова… — Он шагнул с крыльца, приподнял пятерню, растопырив пальцы, так напугать решил. — Ты понял, на кого рот разеваешь, щенок?

От него пахнуло перегаром и потом. За его спиной мелькнула тень, похоже, баба его стояла в сенях и грела уши, помалкивая.

Детей у Федьки Кривого не было, насколько помнил, Бог не дал. А может, с таким-то батей оно и к лучшему.

— Попусту, Федор, я бы напраслину разводить не стал. Дело больно серьезное, потому и проверили сначала.

— Ах ты ж… — Федька дернул щекой и положил руку на пояс, по привычке за кинжал схватиться хотел, только вышел сей раз без него.

Сема за моей спиной чуть подался вперед. Я едва заметно поднял руку, чтобы не лез.

— Тебя видели, Федор. Видели, как ты кошку в холщовом мешке нес.

Вот тут он впервые дрогнул. Глаза забегали: к воротам, к Дане с Семой, снова на меня. Кривой побагровел.

— Вдобавок ты с Хромовым давно не в ладу, — продолжил я, будто не замечая его злости. — Федот Хромов со всей семьей слег, и детишки малые тоже. Неужто так нужно было травить?

— А при чем тут Хромовы? — заорал он. — Да, в ссоре мы, но это не повод людей травить?

— Нет, — согласился я. — Не повод, тут ты прав.

Федька на миг растерялся, даже рот открыл, но слов не нашел, а я продолжил его добивать.

— Зато хороший повод направить казаков на иногородних. Особенно на писаря Бабушкина, которому ты три рубля серебром должен.

Вот тут Федька побледнел и почти зарычал. Значит, попал я в точку.

— Чего?..

— Три рубля взял вперед, работу не сделал, долг возвращать не захотел. Бабушкин пригрозил идти к Гавриле Трофимовичу с бумагой и видаками. А тут вдруг кошка в колодце, люди орут, что пришлые воду портят. Толпа идет на выселки. Если бы дошла, кому первому досталось бы? Бабушкину?

— Ах ты, сучонок… — прошипел он. — Решил меня перед сопляками своими срамить?

— Я тебе шанс даю, Федор. Сейчас пойдешь со мной к атаману и сам расскажешь, как было. Тогда, может, хоть бабу твою трогать не станут.

— Да я тебя сейчас сам трону, да еще как, щенок! — проревел Кривой и бросился на меня.

Для человека с больной ногой рванул он быстро. Корпус чуть вперед, кулаки сжаты, морда перекошена праведным гневом. Данила тут же выругался, Сема шагнул ближе, а из дома громко заверещала баба Кривого.

Федька ударил без поправки на разницу в возрасте и габаритах, в полную силу. Целил сразу в голову, чтобы одним махом меня снести. Я сместился вбок, и его кулак прошел мимо. Сразу попытка второго удара, и он сам раскрылся.

Я шагнул навстречу, коротко врезал снизу под ребра и добавил ладонью в подбородок. Кулаком бить не стал: не хватало еще об эту пьяную морду костяшки сбивать.

Федька захрипел, выпучил глаза и попытался ухватить меня за ворот, но хромая нога подвела. Сема врезал по здоровой. Такое может и подло, зато наверняка.

Кривой грохнулся на землю, затылком приложился о край ступени. Не камень, конечно, но звук вышел глухой и неприятный. Баба заверещала еще пуще.

— Убили! Душегубы! Люди добрые, помогите, Федю моего убили!

Она унеслась в дом, и я мотнул Семе головой на дверь.

Сделал это вовремя, уже через миг эта дура вылетела с ружьем наперевес. Видать, оно у двери стояло. Сема сходу выбил у нее ствол, отобрал ружье, захлопнул дверь и подпер какой-то палкой.

— Молчи, дура! Отравителя детей покрываешь⁈ — рявкнул я.

За дверью наконец угомонились.

Федька лежал на боку, хватая ртом воздух.

— Даня, Сема, руки ему вяжите, пока не очухался!

Братья сработали быстро. Подскочившие от ворот Гришата, Васятка и Ленька тоже подключились.

— Пустите, щенки! — прохрипел Федька. — Да я вас всех…

— Позже расскажешь, кого ты там всех, — сказал я, присев рядом. — Сейчас говорить будешь.

— Нечего мне говорить!

— Слушай сюда, Федор. — Я наклонился ближе. — Шутки кончились, видаки имеются. Ты с мешком у колодца был, да еще и выпивший.

Он дернулся, но Данила придавил его коленом к земле.

— Врешь, сучонок!

— Вот сейчас пойдем к атаману, там ты точно заговоришь. Он ощерился, но уже испуганно. Не так лихо, как раньше, а потом и голову опустил.

— Может, не надо? — поднял Кривой на меня молящие глаза.

— Надо, Федя, надо! Ты уже не мальчишка дурной, а матерый казак, повоевавший. Натворил, так отвечай, по совести.

— Я…

— Расскажешь, как взял три рубля у Бабушкина и работу не выполнил. Как грозился его прибить. Потом как у соседей Дубенко кошку придавил и в колодце у Карпа ее притопил. А после рвался громить пришлых, чтобы под шумок и с Бабушкиным разобраться. Так дело было⁈ — последние слова я проревел.

— Так, — на автомате выпалил Кривой.

Глаза у него забегали в разные стороны, а сам он шумно задышал носом.

Из сеней послышалось тихое бабье всхлипывание. Я повернул голову к двери.

— И бабу твою тоже спросят, где ты был той ночью и что в мешке таскал.

— Она ни при чем! — вдруг рявкнул Федька.

— Строев в том разберется, будь покоен.

Он осекся и заскрипел зубами.

— Я… я никого травить не хотел, — процедил он наконец. — Только припугнуть, чтобы пришлые знали свое место, а то вона как распоясались.

Когда его подняли на ноги, он качнулся и едва не сел обратно.

— Сам дойдешь? — спросил я.

— Пошел ты…

Даня молниеносно приложил его по почкам, убедительно так вышло.

— Шагай, Кривой, не кочевряжься.

До правления мы вели его все вместе. Со стороны, наверное, выглядело странно: пятеро мальчишек тащат связанного, расхристанного казака лет сорока.

На нас оборачивались станичники. Кто-то крестился, кто-то шептался. Бабки на лавке заохали. Федьку по дороге приходилось подгонять, придавая ускорение. Он весь путь то ругался, то скулил, а под конец, как мне показалось, даже заплакал.

Благо Строев был на месте. Ленька по моей просьбе зашел к нему доложить о случившемся, и вскоре Гаврила Трофимович вышел на крыльцо.

Я рассусоливать не стал. Выложил все свои догадки прямо при Федьке. Он запираться тоже не решился, тем более во дворе сам уже лишнего наболтал. Доказательств его вины хватало.

Федьку оставили ночевать под замком, в холодной при правлении. А я, признаться, долго не мог успокоиться. Дело вроде сделали, виновного взяли, он признался, а все равно внутри скребло.

— Гаврила Трофимович, — сказал я уже перед уходом, — как бы с перепугу на себя руки не наложил.

— Этот? — усмехнулся он. — Не повесится. Такие слишком жизнь любят, а совести вовсе не имеют. Я ж Кривого давно знаю.

Я спорить не стал и отправился домой.

День прошел сумбурно. Все думал о той дохлой кошке, Хромовых и остальных пострадавших. Советы наши с Семеном Петровичем, кстати, хорошо помогли. Люди еще не поднялись полностью, но хотя бы риска смерти не было, и то хлеб.

Хромовых я тоже проведал. Убедился, что скоро уже оклемаются. Мальцам принес по леденцу и через мать передал, потому как оба спали.

Утром случилось то, о чем Строев еще вчера догадывался. Федька вел себя дерзко. Похоже, за ночь придумал, как будет отбояриваться, и теперь собрался все отрицать.

Но круг уже назначили, и собрался он как положено, настроение у всех было тревожное.

Казаки разместились на площади перед церковью. Вообще в круг становятся так, чтобы каждый мог видеть глаза товарищей. Слово тут может сказать всякий, пока общее решение не принято. Дед мне рассказывал: если казаков набирается больше двух сотен, то от нескольких куреней стараются выставлять по одному участнику, иногда одного от рода, чтобы правило в глаза глядеть сохранялось.

Казачки с детьми и иногородние из Волынской стояли чуть в стороне. Дело вышло слишком громким, такое не утаишь. Да и нужно было дать станичникам понять, куда дурная голова завести может. Урок, стало быть.

Возле крыльца стоял Гаврила Трофимович. Сегодня на моей памяти впервые рядом с ним не было писаря Дмитрия Антоновича. Зато стояли батюшка Василий и выборные старики, включая деда Игната.

Федьку поставили перед кругом. Сперва он лихо держался, хорохорился, но под гнетом множества взглядов плечи его быстро осунулись.

Соблюдя необходимые приветствия и порядок, атаман начал:

— Круг собран по делу казака Федора Кривого, который обвиняется в мерзком и недостойном деянии.

Среди собравшихся поднялся гомон. Строев тут же приглушил его окриком. Потом рассказал обстоятельства дела, последствия и то, чем все могло обернуться, если бы вовремя не распознали случившееся.

Мне Гаврила Трофимович тоже дал слово. Я высказался обо всем непотребстве в подробностях.

Федька поначалу пререкался, отбояривался как мог. То, что говорил нам с парнями, когда мы его повязали, и то, что успел выдать атаману, он пытался вывернуть наизнанку. Но выходило худо, сам только себя топил и в оконцовке поплыл.

— Не хотел я никого морить! — вдруг сорвался истерично Федька. — Не хотел! Чего вы все на меня уставились, будто я душегуб какой? Думал, вода завоняется, животы прихватит, ну и все. На нужник побегают, и хватит того. Кто ж знал, что детишки Хромовых да остальные так слягут? Откуда мне было знать про то?

— А Бабушкин? — спросил Строев, сжимая кулаки.

— Бабушкин сам виноват, — пробормотал Федька, опустив голову. — Лез не в свое дело. Три рубля, три рубля… будто я целую казну войсковую украл. Грозился бумагами, перед всеми позорить хотел.

— И потому ты решил под шумок его прибить? — спросил я.

— Да не прибить! — выкрикнул Федька, поднимая на меня глаза. — Припугнуть! Ну, может, приложить разок, чтоб язык за зубами держал. А там… Ай… — махнул он рукой.

— Вину свою признаешь? — спросил Строев.

Федька шумно дышал носом.

— Признаю, — прохрипел он наконец. — Кошку я бросил. Выходит, воду я испортил. Бабушкина да пришлых энтих проучить хотел. Но смерти никому не желал, слышите, братцы! — нервно выкрикнул он. — Не желал смерти-то. Не думал я, что так выйдет, простите, братцы!

Кривой опустил голову.

Поднялся гомон. У станичников не укладывалось в голове произошедшее, а Федька стоял посреди круга ссутулившись. Руки у него подрагивали.

Я тоже стоял в кругу. Шагах в пятнадцати за моей спиной держалась пятерка моих башибузуков. Наша работа, по сути, закончилась. Решение теперь за кругом.

Гаврила Трофимович повернулся к выборным старикам.

— Детей едва не уморил, — сказал кто-то из них. — Тут одной поркой не отделаешься.

— И бунт поднять хотел, — добавил другой. — Получись такое, хлебали бы уже все полной ложкой. Неведомо, чем бы такой фортель закончился для Волынской.

— Казака из станицы гнать дело последнее, — хмуро произнес дед Игнат. — Но такие, как Федька Кривой, нам не товарищи. Не место им промеж нас.

— Высечь при народе, — сказал Антип Ферапонтович, седоусый старик. — Чтоб всякий видел, к чему дурная голова привести может.

Жена Кривого стояла поодаль, возле баб. Лицо опухло от слез. Она ловила каждое слово, прикрывая рот рукой. То крестилась, то прижимала руки к груди. Жалко ее было, как ни крути. Дура не дура, а теперь и ей отвечать придется.

Отец Василий тихо сказал старшинам:

— Жену его винить нельзя. Коли не знала да не помогала, казачку под защитой общества оставить нужно.

— Верно, батюшка, — кивнул Строев. — Не ее вина, что Федька дурень и поганец такой, коли не помогала ему.

Федька вскинулся.

— Не трожьте бабу, Христа ради! — хрипло выдавил Кривой. — Она ни при чем, не знала она!

Строев дал слово кругу. Высказалось несколько уважаемых казаков. Предлагали примерно одно и то же, прощения Федьке никто не просил.

Атаман посовещался со старейшинами, сделал несколько шагов в круг и обвел взглядом собравшихся.

— Казаки, — начал он громогласно. — Дело вышло мерзкое, повторяться о том не буду, сказано все не единожды. Потому решение такое предлагаю. Федора Кривого нужно лишить права на станичный надел и его хозяйства. Дом его, скотину, утварь и всякое добро, что имеет какую цену, описать и передать в пользу потерпевших, их у нас немало. Первым делом тем семействам, что от воды потравленной слегли, а также писарю Бабушкину из пришлых долг Кривого вернуть.

В толпе кто-то ахнул, а Федька побледнел еще сильнее.

— Второе, — сказал атаман. — Федора Кривого высечь публично, при народе, десять ударов нагайкой ему выписать, в наказание и в науку всем нам.

— Третье, — голос Строева стал жестче. — После наказания изгнать Кривого из Волынской навсегда, и из Войска выписать. Кто даст ему приют в станице или станет укрывать, тот против решения круга встанет.

Казаки загомонили сильнее. Наказание выходило очень суровое, но и деяние было ему под стать. Потому галдели больше одобрительно.

Федька чуть покачнулся, ноги, похоже, худо слушались.

— А жена Федора, — продолжил Гаврила Трофимович, переждав гвалт, — вольна сама решать. Хочет идти с мужем, никто силой держать не станет. Хочет остаться в Волынской, то будет под защитой общины. Вины на ней нет и отец Василий поможет ей пройти испытания, устроит развод по всем правилам, как и положено. На произвол судьбы ее общество не бросит.

Жена Кривого закрыла лицо руками и зарыдала уже в голос.

— Ну, братцы, кто решение такое поддерживает? — громко сказал атаман.

Он оглядел круг, сам снял папаху и поднял ее в воздух. А я смотрел по сторонам, как тут и там казаки снимали папахи и поднимали вверх. Лица у всех были хмурые.

Решение станичники приняли почти единогласно. Заступаться за Кривого никто не решился. Радости на лицах не было, скорее горечь, разочарование и праведный гнев.

— Решение принято, — сказал Гаврила Трофимович. — Быть по сему.

Федька вдруг мотнул головой и посмотрел на свою жену. Та стояла, прикусив кулак, уже без слез.

Наказание назначили на утро. Строев велел держать Федьку под замком, а я в ту ночь опять спал худо. Грязный поступок Кривого, одного из нас, по сути, все никак не выходил из головы.

Федьку высекли, как мне показалось, даже не в полную силу. Понимали, что этому ироду еще путь не близкий и обустройство предстоит. Скотину его, утварь, инструменты и все, что имело цену, записали в пользу пострадавших. Первым делом Хромовым, Соколовым и прочим, кто слег от поганой воды. Бабушкину вернули три рубля серебром из Федькиного добра.

Самому Кривому оставили старую лошаденку, телегу, кое-какую одежду, кинжал и ружьишко с припасом, чтобы от лихих людей защититься мог. А шашку он, как выписанный из реестра и переставший быть казаком уже права носить не имел.

Федьку посадили на телегу уже ближе к полудню. Он сидел боком, морщился от каждого движения и старался не смотреть людям в глаза.

И тут к телеге вышла жена с небольшим узелком в руках. Лицо, опухшее от слез, глаза краснющие.

— Федя, я с тобой. Жена ведь я тебе. Куда ж мне теперь-то?

Федька сперва будто не понял, а потом повернул к ней голову и его аж перекосило.

— Куда? — прохрипел он. — Со мной⁈ Совсем дура?

— Федя…

— Проваливай, дурья башка! — рявкнул он так, что лошадь дернулась. — На кой ты мне сдалась? Сопли твои в дороге слушать? Подыхать со мной собралась⁈

Она качнулась, но осталась стоять.

— Муж ведь ты мне…

— Был муж, да весь вышел! — зло выкрикнул Кривой. — Теперь я для тебя никто. Слышишь меня, дура⁈ Ступай к батюшке, к бабам ступай, куда хошь. Только за мной не ходи, не то прибью по пьянке, а потом и сам не вспомню.

Сказал он это со злостью, и мне захотелось добавить ему еще раз по его дурьей башке. Но странное дело: в этих словах было что-то человечное. Может, он и вправду понял, что с ним жена сгинет, и вот таким способом сейчас, как умел, спасал ей жизнь. А может, просто дрянь человек, и говорил, как думал. В душу этого ублюдка лезть я не собирался.

Женщина, как стояла, так и осела прямо на землю. Казачки рядом подхватили ее под руки и повели в сторону. Она лишь тихо всхлипывала, подрагивая всем телом.

Телега скрипнула и Кривой покатил прочь от Волынской. Несколько верст его сопровождали два казака, чтобы подальше отъехал, да не начудил, по приказу атамана.

Так Федора в нашей станице не стало навсегда.

Прошла неделя. Волынская вроде бы вернулась к обычной жизни. Колодец Карпа вычистили, но воду из него покуда не брали. Захворавшие от заразы постепенно приходили в себя под приглядом Семена Петровича.

Глядя на это, я наконец успокоился. Слава Богу, что никто не умер.

За эту неделю иногородние, появлявшиеся в станице, стали со мной уважительно здороваться. Свои-то и раньше относились хорошо, а теперь и от пришлых уважение почувствовал. Бабушкин отдельно поблагодарил. Для этого даже приезжал в станицу.

Подумал я, поговорил с атаманом и пристроил жену Кривого в помощь к Татьяне Дмитриевне Тетеревой. У нее работы всегда хватало. Может, труд хоть немного поможет казачке пережить такое потрясение.

И вот наконец выдалась минута спокойствия, которого в последнее время шибко не хватало. Я сидел распаренный возле бани и пил горячий терпкий чай.

Отчего-то подумалось, глядя теперь немного издалека на всю эту историю: самое страшное в ней даже не болезнь. И даже не несколько возможных смертей от нее, как бы дико это ни звучало. Самое страшное, как быстро люди готовы искать виноватых среди «чужих» и тут же вцепиться в глотки друг другу.