Глава 10 · Расследование отравления

Напряжение возле чертова колодца быстро нарастало. Люди уже не просто шумели. Их будто охватила общая злость, и с каждой минутой толпа все больше зверела.

— К выселкам надо! — выкрикнул кто-то. — Там спросим и поглядим, кто на этой земле хозяин!

— Любо! Спросим! — подхватили рядом. — Пущай объясняют, кто нам воду в Волынской изгадил!

Я выругался про себя. Дохлая кошка вдруг начала отходить на второй план.

Из этой людской каши вперед выперся Федька Кривой. Лет под сорок ему, держался браво, будто вчера из похода вернулся. Хотя давно уже был списан по ранению, при ходьбе чуть тянул ногу и при всяком случае этой раной кичился. Мол, казак заслуженный, потому и спрос с него особый.

Хозяйство у него было неважнецкое. Пелагея недавно эту семью поминала: любил Федька всех вокруг жизни учить и советы давать, как хозяйство вести, да только у самого не выходило. А теперь разорался громче всех.

— Чего стоим-то, братцы? — гаркнул он, выставив подбородок. — Нам станичный колодец испоганили, а мы? Сегодня кошку кинули, завтра еще чего подбросят! Пойдем, братцы, пущай отвечают!

Несколько казаков рядом оживились. У одного на плече висело ружье, второй поправлял пояс с кинжалом, третий тронул ножны с шашкой.

— Гриша… — Ленька, бледный после того, как его вывернуло, поднял на меня глаза.

— Молчи пока, Леня.

Я вышел вперед и встал между колодцем и толпой.

— Вы ополоумели, станичники? — крикнул я. — Окститесь!

Гомон на миг поутих, и я ткнул пальцем в сторону выселок.

— Куда собрались? К людским домам, да с оружием? А доказательства, что это иногородние сделали, имеются?

— Да какие еще доказательства, малец? — выкрикнул Федька.

— Обычные, — огрызнулся я. — Кто видел? Кто за руку поймал? Следы нашли? Кошку туда кто бросил, видели?

— А оно и так ясно! — Федька сплюнул себе под ноги. — Свой бы такого не сотворил.

Я еще раз внимательно глянул на Кривого. Обычный голодранец, а в глазах блеск нехороший, видать шибко ему хотелось двинуть громить, чтобы заодно и чужим добром разжиться.

— Ты нам зубы не заговаривай, Гришка! — выкрикнул он. — Молод еще старших учить.

Толпа снова загудела. Федька это почуял и стал подзадоривать сильнее.

— А ты их выгораживаешь? Может, сам знаешь чего? Во век такого не бывало! — заорал он, поймав волну. — А как иногородние поселились на выселках, нате вам, получите заразу!

— Верно говорит!

— Сами видите!

— Хотите виновных найти или невинных побить⁈ — рявкнул я.

— Ты что, малой, чужаков защищать вздумал⁈ — выкрикнули сбоку.

— Ишь, заступник нашелся!

— А наши дети животами маются!

Федька выставил грудь колесом, возглавив этот дурной порыв толпы.

— Слышали, братцы? — заорал он. — Он их бережет! А нас кто беречь станет? Баб наших да ребятишек?

— Я станицу защищаю, дурьи вы головы! — выкрикнул я. — Думали, что дальше будет, если вы сейчас над иногородними самосуд чинить пойдете? С оружием по дворам? А они просто так глядеть станут, как их бьют? Кровь прольется, и тогда вы сами станете хуже разбойников!

Я уже прикидывал, не завязать ли драку прямо здесь, лишь бы не дать дурням рвануть на выселки. Первым валить надо было Федьку Кривого. А тут с конца улицы гаркнул знакомый зычный голос:

— А ну стоять, окаянные! Кто воду мутить вздумает, сам в холодную пойдет!

По улице к нам быстрым шагом шел Гаврила Трофимович Строев. За ним двигались два урядника и пятерка казаков.

— Вы что тут, ироды, бунтовать собрались?

— Гаврила Трофимович, да мы ж…

— Молчать! — отрезал атаман. — Еще слово, Кривой, и ночевать будешь в холодной. Я тебя, баламута, насквозь вижу. И предупреждал уже не раз за то.

Толпа загудела, но гомон пошел на убыль.

— По домам! — приказал Строев. — Воду из этого колодца не брать. Разбираться станем, а кто самосуд устроить вздумает, тот первым под ответ пойдет.

Люди расходились нехотя. Кто-то ворчал, несколько баб продолжали шептаться про порчу. Федька Кривой, уходя, бросил на меня ненавистный взгляд.

Когда толпа разошлась, возле двора Карповых наконец стало тихо. Только дохлая кошка, принесшая столько беды, лежала на земле с раздутым пузом и воняла так, что глаза слезились.

Урядник Федор, оставленный Строевым, бдел за порядком.

— Леня, сбегай до нашего база, привези досок, там в сарае найдешь. И гвозди с молотком захвати. Заколотим эту чертову крышку, чтобы неповадно было туда ползать.

— Добре, скоро буду, — ответил Греков и умчался. Кажись, даже с радостью, лишь бы подальше от этого места.

Кошку я сунул в старый мешок и крепко завязал. Когда появился Гришата с Васяткой, поручил им операцию по захоронению особо опасной заразы. Обязательно на пригорке и не ближе пары верст от станицы.

Потом мы с Грековым взялись за колодец. Крышку вернули на место, сверху пустили доски крест-накрест. Гвозди Ленька взял не выбирая, никудышные и кривоватые, пришлось повозиться, но справились.

— Крепче забивай, — сказал Федор. — А то какой-нибудь дурень ночью отдерет.

— Разберемся, Федор, ты лучше по сторонам бди. Ежели не следить, то дурной силой все равно оторвать можно.

Когда закончили, я протянул Леньке тряпицу, смоченную спиртом.

— Домой пошли, на вот, руки еще раз протри.

По дороге нас несколько раз окликали любопытные соседи. Приходилось коротко пересказывать, что приключилось, и заодно напоминать про кипячение воды и прочие меры безопасности.

У ворот нас встретила Машка. Увидела чумазых и разинула рот.

— Гриша, а чего вы такие?

— Кыш в дом, — сказал я. — И пока не переоденемся, к нам не подходить. Всем так и передай.

Мы подошли к нашему роднику с ледяной водой. Ваньку Тетерева я сгонял к бане, которую вчера топили, и он принес нам ведро тепленькой. Разделись до исподних портков и тщательно обмылись.

Я достал кусок мыла, давно еще затрофеенный в Пятигорске у купца. Обмывшись хорошенько и обтершись, мы до кучи обработали друг дружку тряпицей, смоченной спиртом. Так зараза распространяться не должна. В баню эту грязь я тащить не собирался. Одежду потом проварим, и опять носить можно. А вот если заразим, не дай Бог, Аленку беременную, или еще кого, тогда будет беда.

Потом Ванюшка вынес нам чистое. Мы переоделись, и только после этого я позволил себе выдохнуть.

Сели под навесом у бани, пока подальше от домашних. Туда Тетерев нам и поснедать принес, горшок горячих щей.

— А колодец-то худой у Карпа, — сказал Леня, глотнув горячего чаю.

— Тоже заметил. Там такая дрянь и без кошки завестись могла. Неужто несколько лет не чистили?

— Похоже на то, Гриша, — ответил Греков.

Ленька держал кружку двумя руками и смотрел куда-то вдаль.

— Гриша, — сказал он наконец. — Думаешь, правда пришлые такое учудили?

— Нет, Леня, больно уж глупо выходит.

— Почему это?

— Сам подумай. Если человек хочет станице навредить, зачем ему травить один колодец? Могли не кошку кинуть, а что поменьше, да по нескольким раскидать. И дико это как-то. Мужики с выселок на такое бы не решились. Один черт им за это земли бы никто не прирезал.

— Значит, не хотели народ потравить?

— А кто его знает, что тот супостат замышлял. Но похоже, кто-то хотел поднять народ на иногородних. Чтобы погромили их, помнишь, как кричали?

— Забудешь тут.

— Чуть не двинули, и, если бы Гаврила Трофимович не поспел, кровь могла пролиться. Помнишь, как Федька Кривой горло драл?

— Тоже заметил?

— А как такое не заметишь? Все слышали, еще и меня пытался обвинить, будто я пришлых выгораживаю.

— И то верно, — кивнул Ленька. — Значит, это кто-то из своих?

— Скорее всего.

— Погано, ежели свой казак такое сделал.

— Очень погано, Леня. Очень.

В случайности я не верил. Что-то тут было не так. Я почесал затылок и глянул на Грекова.

— Слушай внимательно. Ближе к вечеру пройдись тихонько по дворам на этом конце и попробуй узнать, у кого за последнюю седмицу кошка пропала. Черная, скорее всего. Ты ее сам видел.

— А если спросят, зачем?

— Скажешь, что атаман велел. Про меня лучше покуда не говори.

— Добре, сделаю.

— Потом ко мне сразу и дождись, как приеду.

— А ты куда собрался, Гриш?

— К Андрею Михалычу Бабушкину на выселки съезжу. Он старший промеж пришлых мужиков будет.

— Думаешь, он знает чего?

— Есть у меня мысля одна, проверить хочу. Слухи до него всяко донеслись. Да и он первым под удар попадет, если казаки на выселки громить пойдут. Бабушкин далеко не дурак, поговорить с ним надо.

До выселка на Сапсане добрался быстро. Солнце уже далеко перевалило за полдень. У пришлых все так же кипела стройка. Мужики, кажись, даже представления не имели, чем мог закончиться для них этот октябрьский денек.

Возле дома Бабушкина я спешился. Из трубы тянулся дымок, значит, хозяин должен быть дома.

Дверь приоткрылась. Я снова разглядел очки и длинный нос писаря.

— Доброго здравия, Андрей Михалыч. Разговор имеется.

— Доброго, доброго. Ты один? — тихо спросил он.

— Один.

В хате было натоплено. На одном конце стола стояла миска со щами, на другом лежала аккуратная стопка бумаг, рядом перо с чернильницей.

— Слыхали уже? — спросил я.

Он снял очки, протер стекла краем рукава и снова надел.

— Чего случилось, Григорий?

Я рассказал ему о дохлой кошке, колодце и о том, во что все это едва не вылилось. Бабушкин аж с лица сбледнул, сглотнул и сел на лавку. Видно было, картину произошедшего он себе нарисовал быстро.

— Господи помилуй… — наконец прошептал он и перекрестился подрагивающими пальцами. — Значит, это не конец.

— Почему так думаете?

— Потому что знаю людей, Григорий. Если толпа раз завелась, то остановить ее не просто. Завтра опять причину найдут, особенно если не выяснить, что там было на самом деле.

Тут я отметил про себя, что крыса канцелярская крысой, а мозги у него работают дай Бог каждому.

— Потому я и приехал. Думаю, кошку бросили не для того, чтобы казачьи семьи потравить. Кто-то измыслил казаков на вас, пришлых, поднять.

— На нас?

— А на кого же еще? Кошка в колодце, вода испорчена, люди хворают. Дальше кто-то орет, что пришлые виноваты. Потом драка, может, пожар, а виновных уже не найти. Все просто, вот только причина у этого должна быть.

Писарь круглыми глазами посмотрел на меня.

— Да кто ж такое сотворить-то мог?

— Вот это я и хочу выяснить. У вас с казаками в последнее время ссор не было?

Он отвел взгляд, и я сразу понял, что попал в точку.

— Были, значит. Андрей Михалыч, не темните, как есть рассказывайте.

— По-разному бывает, — уклончиво сказал Бабушкин и поморщился. — Был один случай на прошлой седмице.

— С кем повздорить успели?

— С Федором Кривым, — писарь потер ладонью переносицу.

— Рассказывайте все.

— Нанимался он ко мне батрачить, значится. Землю под сарай выбрать, плетень поправить, глины привезти. Работы много, а рук не хватает, сам знаешь. Пришел, значит, сказался человеком служивым, надежным. Только денег, мол, сейчас нет, семью кормить надо, да попросил вперед выдать.

— Дали?

— В том-то и дело, что дал, — Бабушкин скривился.

— Много?

— Три рубля серебром, это деньги немалые. И работы он за них должен был сделать много. Обещался все сладить в срок.

— Дальше что? Клещами из вас тянуть прикажете?

— А дальше он не пришел, — писарь махнул рукой. — День жду, второй, а на третий послал мальчишку спросить. Кривой передал, что нога болит. Потом сказался, что и у себя по хозяйству дел невпроворот.

— Деньги возвращать отказался?

— Еще и накричал на меня. Мол, не хватало, чтобы настоящий казак, герой войны, батрачил у крестьянского писаря, да еще иногороднего. Я тут никто, а он, Федор Кривой, кровь за всех нас оглоедов проливал.

Я потер пальцами висок. Все сходилось.

— Я ему сказал, что подам прошение в станичное правление, — продолжил Бабушкин. — Пусть взыщут по закону. Бумага у меня имеется, да и деньги при свидетеле давал. А он пообещал, что пришибет меня, если я к атаману сунусь.

— Когда это было?

— Четыре дня тому назад, а может, пять. Я после того к вам в станицу не ездил. Решил пока к Гавриле Трофимовичу не соваться, а подумать, как быть.

Я встал и прошелся по горнице.

Федька громче всех орал у колодца. Первым агитировал казаков идти громить выселки. Меня обвинял, а сам, выходит, личный интерес имел: Бабушкина заткнуть и долг в три рубля не возвращать.

Мерзко, но шибко похоже на правду.

Домой я вернулся уже в сумерках. Меня сразу посадили за стол. Я только начал работать ложкой, как в дверях появились Леня, Семен и Данила.

— Ну, братцы? — спросил я. — Удалось чего узнать?

— Нашел, Гриша, кошку нашел, — улыбнулся Леня. — Черная кошка недавно пропала у Дубенко. У тех, что по соседству с Федькой Кривым живут.

— У нашего Кривого под боком, выходит, — медленно протянул я и отложил ложку.

Щи были отменные, с кислой капусткой и мясцом, такие я обожал. А вот аппетит разом куда-то делся. Я прокручивал в голове все, что успело случиться.

— У них, — кивнул Ленька. — Дубенки сказали, кошка черная была, старая уже. Думали, сама куда забилась или гулять ушла.

— Добре, братцы. Спать ступайте, завтра уж станем разбираться с этим грязным делом. Поутру на тренировку меня снова, наверное, не ждите.

Утром, когда мы с дедом сели завтракать кашей, в сенях послышались шаги. Дашка заглянула в горницу.

— Гриш, к тебе Софья Петровна Кравцова пришла, говорит, дело срочное.

Я поднял голову и вспомнил ее. Софья Петровна, вдова того самого Кравцова, у которой мы когда-то колодец чистили. Там я и нашел странную свистульку с вороном, которую потом оставил Остапу перед расставанием. Хорошая женщина.

— Зови, конечно, Даш.

Софья Петровна, зайдя в горницу, сразу перекрестилась на образа. На плечах старенькая теплая шаль. В руках она теребила цветастый платочек. Лицо смущенное, взгляд встревоженный.

— Поздорову ночевали, Игнат Ерофеевич, Григорий, — тихо поздоровалась она.

— Слава Богу, Софья Петровна. Садитесь, чаю попьем?

— Не надо мне чаю, голубчик, и я ненадолго. Только…

Я не перебивал. Видно было, как ей трудно решиться. В печи потрескивали дрова. Дашка, видать, стряпать собралась.

— Что случилось, Софья Петровна?

— Слыхала я нынче, что у Карповых колодец испоганили. Кошку дохлую ты в нем нашел.

Она присела на край лавки, а я кивнул.

— Вся станица о том уже гутарит, — вздохнула она. — И что на пришлых хотели всю беду свалить, тоже слыхала. В последний миг Гаврила Трофимович казаков образумил.

Она помяла платок, потупилась в стол и продолжила:

— Не хотелось бы мне напраслину на человека возводить. Грех это большой. Да только смущает меня кое-что. Давно хожу маюсь, места себе не нахожу. Думаю, молчать нельзя, а сказать страшно.

— Не бойся, Софья. Лучше, как есть поведай, что тебя тревожит. — Подключился дед.

— А если я ошибаюсь?

— Все когда-нибудь ошибаются. Подумаем и решим, как тогда быть. Сгоряча рубить никто не станет. И виноватыми невиновных делать не будем. — Попытался ее успокоить дедушка.

Софья Петровна выдохнула и решилась.

— Дней пять или шесть назад это дело было. Уже вечерело, я как раз кур загоняла. Слышу, подле моей калитки кто-то вошкается. Вышла, а там Федька Кривой во двор прется. Кажись, выпивший был, сивухой от него точно несло.

Она снова начала теребить платочек.

— Он к моему колодцу направился. Я сперва подумала, что воды попросить хочет. Бывает ведь такое, если кто с дороги зайдет по пути, не откажет тогда никто. Только гляжу, ведра у него нет. Зато мешок холщовый в руке. Такой, знаешь, небольшой, но пузатый.

— Мешок? — переспросил я.

— Мешок, — кивнула она. — Я и спрашиваю: «Федор, ты чего это на ночь глядя? За водой пришел? А чего сам, а не жена? И где ведро-то?» А он будто осерчал, что я его увидела, глазами зыркнул недобро, сам качается, да мешок к боку прижимает.

— Что он вам ответил?

— Сказался, что жена захворала, потому сам пришел, — Кравцова поморщилась. — Я, грешным делом, подумала, что опять он ее побил, стервец. Было уже такое. Вся синяя ходила, а соседям сказывала, будто с крыльца упала. Да кто ж такому поверит?

Софья Петровна перекрестилась.

— Я ему и говорю: «Воды дам, Федор, только погоди, сама сейчас наберу. Однако ж, думаю, не за водой ты, мил человек, ко мне приперся». А он ругаться начал. Мол, старая дура, воды казаку пожалела, напиться не дает.

— А дальше что?

— Дальше-то? Прогнала, слава тебе господи. Думала уже, придется ухват хватать да отбиваться, если полезет. Но он только обматерил меня, плюнул и убрался восвояси, мешок свой прижимая покрепче. Словно бы хотел от меня его укрыть, а получилось наоборот даже, слишком уж он его стерёг.

Она помолчала и тихо добавила:

— Я тогда еще подумала, что ж он в мешке такое таскает? А теперь вот думаю, что кошка та дохлая в нем была… — как на духу выдала она и тяжело вздохнула.

— Софья Петровна, — сказал я мягче. — Вы правильно сделали, что пришли и рассказали.

— Значит, не напраслина?

— Не похоже, кхе-кхе, — сказал дед.

Женщина побледнела.

— Господи помилуй… Так это он, Федька, что ли? Своих потравить хотел?

— Пока только очень на то походит. Но об этом покуда в станице никому говорить нельзя, — наказал я.

— Да я что, мне-то это зачем? — испуганно всплеснула она руками. — Он ведь лютый да дурной. Если узнает, так и прибить может, с него станется.

— Не узнает, — сказал я. — Не переживайте, а сами больше ни с кем об этом не говорите. Я к атаману схожу, без вас все выясним и разберемся по правде.

— Добре, Гриша. Как скажешь.

Когда за Кравцовой закрылась дверь, я вернулся к столу. Чай в кружке уже остыл. Я присел около деда и задумался, прокручивая перед глазами рожу Федьки Кривого.

Выходит, этот мерзавец решил таким диким способом закрыть долг в три рубля серебром.

Пазл сложился окончательно, поначалу он хотел подкинуть мертвую кошку в колодец Кравцовой. Не вышло, и тогда уж пошел к старому Карпу.