Глава 9 · Вспышка неведомой заразы

— Понял, скоро буду у Хромовых, — сказал я Пашке и поспешил в свою комнату.

Достал небольшой кожаный саквояж. Старенький, неприметный, хотя в станице и такой в диковинку. Зато с ним сейчас сподручнее. Положил два штофа спирта, небольшой котелок, выскобленный до блеска, чистые тряпки да кое-каких трав.

Уже у самой двери спохватился и выругался.

— Водка, — сказал я. — Пелагея Ильинична, у меня там на притолоке фляжка лежит. Будь добра, подай.

— Дак сейчас, видала, видала, — она унеслась опрометью и сразу вернулась, протянув мне фляжку в тканом чехле. — А водка-то тебе зачем?

Так. Спирт, тряпки, чистый котелок. Травы, может, и не понадобятся, и я по ним не особо мастак, признаться. Если там то, о чем думаю, такой набор может помочь.

— Надо. Потом расскажу, Пелагея Ильинична, — сказал я и сунул фляжку в саквояж. — Теперь слушайте меня внимательно.

Аленка как раз вышла из горницы. Следом показался дед Игнат, хмурый, с не раскуренной трубкой в руке. Видать, краем уха тоже услыхал.

— Чего там еще, Гриша, кхе-кхе? — спросил он.

— Пока не знаю, — ответил я. — Но похоже на скверную хворь. Может, вода, может, еда. Поэтому с этой минуты сырой воды не пить. Ни из ведра, ни из бочки, ни из трубы, что от ручья идет. Из колодца тем более, хоть такой считай и нет, но все равно.

— Так что ж пить-то? — Аленка прикрыла рот рукой. — Как же ж можно без воды-то совсем?

— Пить можно, но обязательно кипятить. Захотелось холодной, сначала вскипятили, потом остудили и только тогда пьете. Чай, узвар, отвар какой, все только до кипячения доводить. Посуду после чужих не брать, руки мыть чаще. Пелагея Ильинична, сходи к своим мальцам, накажи им. А лучше пока под приглядом с собой таскай. И Дашу отправьте на отрядный баз, пускай строго-настрого передаст парням. Еще скажи, что на тренировку сегодня я не приду.

— Господи… — прошептала она. — Это ж ежели зараза пошла…

— Потому и говорю сейчас, а не когда поздно будет. Через воду такая дрянь быстро расходится.

Осокин стоял у ворот и переступал с ноги на ногу.

— Ты, Пашка, все слыхал, что я сказал?

— Угу, Гриша, все-все. И руки мыть, и воду сырую не пить!

— Верно. Дуй домой и всем своим скажи. Ну и соседям, кого встретишь. Лучше лишний раз руки помыть да дрова потратить, чем потом так худо болеть. Это не шутки, Паша.

— Понял! Ну я тогда побежал, — кивнул он и, не дожидаясь ответа, опрометью рванул домой.

Я перекинул ремень саквояжа через плечо, поправил пояс и двинулся к Сапсану. Быстро оседлал мерина и вскоре выехал с база.

Жизнь вокруг текла как обычно. Станичники занимались делами и еще не подозревали, какая беда может обрушиться на Волынскую, если быстро не принять меры. Пять дворов уже что-то подхватили. Хромовы, Руденко, Соколовы, Сухарева, старый Карп.

Пока ехал к Хромовым, в голове крутилась какая-то мысль. Только увидев издали крышу их дома, я понял, что меня донимало. Они ведь все примерно рядом живут. И, скорее всего, воду берут с одного колодца.

И вроде колодец тот как раз рядом с домом Карпа находился.

Если догадка моя верна, первым делом этот рассадник заразы нужно срочно перекрыть и запретить людям им пользоваться. По-хорошему, надо бы сразу к Строеву, чтобы казаков дал.

Но сейчас нужно торопиться к Хромовым.

У ворот было тихо, даже слишком. Собака глянула на меня и, не издав ни звука, шмыгнула куда-то в сторону.

Как только я прошел сени и открыл дверь в горницу, в нос ударил такой смрад, что меня едва не вывернуло утренней кашей прямо на пороге. Окна наглухо закрыты. На лавке куча мокрых тряпок, у печи, по всему видать, стояло отхожее ведро.

— Григорий, это ты… Ты как здесь? — хозяйка, Павла Сидоровна, обернулась на звук.

Казачка выглядела неважнецки. Казалось, и сама рухнет в любой момент. Волосы выбились из-под платка, лицо землисто-серое, лоб мокрый. Она уставилась на меня, держась подрагивающими пальцами за столешницу.

На широком сундуке, на тюфяке, лежали два мальца. Один совсем кроха, второй лет четырех-пяти, оба вялые, изможденные. Старший то и дело скручивался и поскуливал, держась за живот.

— Павла Сидоровна, детям воды давала? — спросил я, наклоняясь над ними.

— Давала… — она кивнула на кружку. — Да их обратно выворачивает. Я уж и молитву читала, и травку заварила…

— Травку потом. Сейчас воды нужно больше пить.

Она машинально потянулась к кружке, стоявшей на лавке, но я перехватил ее руку.

— Эта откуда?

— Да с колодца… Как и всегда.

— Сырую больше не давать, — сказал я жестко. — Ни капли, только после кипячения. Чтобы прямо бурлила в котле и пар шел. Потом остудить, и тогда можно.

— Так они ж пить просят…

— Вот и хорошо, что просят. Давать часто, но понемногу. Кружку разом не надо, не то опять вывернет. В кружку щепотку соли. Если мед есть, можно чуть меду.

Хозяйка попыталась кивнуть, но тут ее вдруг и саму скрутило. Она зажала рот ладонью и рванулась к сеням, да свалилась бы поди, если б я не подхватил ее под локоть.

— И самой пить только кипяченую, поняла?

— Слышу… Слышу, Гриша.

Я взял с полки миску, подошел к печи и насыпал в нее золы.

— Павла Сидоровна, руки мой водой с золой. Под ногтями хорошенько, до скрипа. Детей обиходила, в нужник сходила, грязные тряпки трогала, сразу руки мыть. Мальцам тоже, как получится. И вот, на, держи, — я протянул ей штоф со спиртом. — На тряпицу чистую полей, руки всем протирай. Если жар большой будет, лоб и грудь можно обтереть, только разбавить сначала не забудь. Федоту тоже, если совсем гореть станет. Как он там?

— Поняла, Гриша. Да вон, плох совсем, — махнула она в дальний угол.

— Все грязные тряпки вынеси на двор, а не на лавке держи, как сейчас. Потом хорошенько прокипятить в котле не забудь, а до того не трогай. Пол помыть надо, окно приоткрыть, свежий воздух нужен.

— Так простудятся же…

— От духоты быстрее зачахнут, — сказал я. — Не настежь, просто щель оставь. Главное, воду пить только кипяченую.

Она тяжело вздохнула, устало глянув на меня.

— Когда все это началось?

— Так вчера к ночи ближе. Мы повечеряли все вместе, и сперва малой за живот схватился, потом старшенький Петька. Потом Федота крепко скрутило, ну и уже ночью меня.

— Воду с Карпова колодца брали?

— Да откуда ж еще? Он же ближе всех, всегда с него берем.

Мне оставалось лишь выругаться сквозь зубы.

Хромова принялась делать все, как я велел, а я пообещал скоро проведать и отправился глянуть, как там остальные.

У Руденко оказалось почти то же самое. Старик держался и пытался хорохориться, будто живот у него прихватило от переедания, он на квашеную капусту грешил. Только вот вид выдавал его с головой. Сидел на лавке, потел, а рядом жена каждые пять минут бегала с ведром.

Я провел тот же самый разговор, что и у Хромовых, особо про кипячение воды в деталях расписал.

У Соколовых застал Семена Петровича. Доктор стоял у печи с рукавами, закатанными до локтей. Сам-то кузнец Соколов еще держался, но и его скрутило, а вот семья шибко страдала.

— В воде зараза, Семен Петрович! — сказал я. — Все, кто захворал, из одного колодца воду брали. Пить нужно теперь только кипяченую, и руки с золой чаще мыть. Можно спиртом протирать или крепким вином, если имеется. Грязные тряпки вынести и пользоваться ими только после кипячения.

— Были к меня… — задумался доктор. — Были у меня такие подозрения, Гриша. Спасибо за совет, разберемся.

— Слышали, ироды? Кипятить велено! А вы смеялись над старухой! — раздался старческий голос.

Бабка ругалась на все семейство Соколовых, что ее раньше не слушали.

Нужно было разобраться с этим чертовым колодцем, пока зараза не перекинулась на всю станицу. Я вышел во двор и столкнулся с Семеном и Ленькой.

— Чего стряслось-то, Гриша? — спросил Сема. — Дашка сказала, что ты на другой конец умотал. Вот мы и прибежали, может, помощь какая тебе нужна.

— Так, Сема, воду пока пить только кипяченую. Руки мыть чаще, и покуда ни с кем за руки не здороваться. Передай кому сможешь, а сам дуй в правление к Гавриле Трофимовичу. Зови его к колодцу старого Карпа, а мы с Ленькой туда сейчас пойдем.

— Понял, — сказал Сема и уже собрался рвануть, но я придержал его за рукав.

— И скажи атаману, что дело очень серьезное. Пусть казаков с собой возьмет, хотя бы пару.

Я проводил его взглядом, а мы с Ленькой двинули к Карпу, который жил неподалеку от кузнеца.

Колодец стоял на улице, почитай возле его плетня. Верхние венцы уже почернели от старости, а земля вокруг была мокрая, грязи хватало.

Ленька первым делом присел у сруба и огляделся.

— Кажись, часто тут воду берут, Гриша, — сказал он. — Вон гляди следы свежие и взрослых, и ребятни.

— Это я и без тебя знаю, Леня, — буркнул я. — Ты лучше нюхай. Может, учуешь чего.

— А чего нюхать-то?

— Все, что плохо пахнет.

Он покосился на меня, но спорить не стал. Перегнулся через венец, осторожно принюхался и тут же отпрянул.

— Ох ты ж… — Ленька скривился. — Тухлятиной какой-то несет. Не шибко, но точно есть.

Я тоже наклонился. Поначалу не разобрал. Сырые бревна, заиленные венцы, обычный запах старого колодца. Потом и впрямь пробилось что-то мерзкое, с тухлецой.

— Есть, — сказал я тихо. — Черт бы его побрал, прав ты, Леня.

У колодца стояло ведро на цепи, которым мы подняли воду наверх. На вид почти чистая, только слегка мутноватая. Если спешишь да отсюда всегда пьешь, разницы и не заметишь. А подвинулся ближе, и тухлятина уже явно чувствуется.

— Пить не вздумай.

— Да я что, дурной, Гриша? — хмыкнул Греков.

Я огляделся и увидел у плетня Карпа старый железный крюк. Веревку незаметно вытащил из хранилища, пока Ленька снова заглядывал в колодец.

— Давай, Леня, — сказал я. — Попробуем на дне пошарить.

— Думаешь, там дохлятина какая?

— Надеюсь, животина свалилась, а не человек.

Ленька посмотрел на меня, перестал кривляться и перекрестился.

Мы крепко привязали крюк и забросили его в колодец. Начали медленно водить по дну. Он цеплялся за камни, бревна, несколько раз казалось, что-то подцепил, но наверх мы вытаскивали один хлам. Вонял он отвратительно.

— Может, хорош? — спросил Греков, вытирая рукавом нос.

— Да какой хорош? Гляди, сколько народу с него полегло. Надо понять, отчего случилось такое. Если вся станица хворать начнет, представляешь, что тогда будет?

— А если не найдем?

— Тогда заколотим его к чертовой бабушке, и дело с концом.

К колодцу подошла казачка в годах, с коромыслом и двумя ведрами. Ее я не знал, но сейчас она точно нарисовалась не вовремя.

— Куда вы это? — спросил я.

— Дык воды набрать. А вы чего тут хозяйничаете? На вашем конце, поди, колодцы тоже имеются.

— Воду тут брать пока нельзя. А если раньше брали и дома осталась, то всю вылить. Ведра и все емкости, где она была, обварить кипятком. И вообще любую воду перед питьем пока кипятить надо.

— Это ж еще почему?

— Потому что Хромовы, Руденко, Соколовы и не только после этой воды крепко захворали. Ежели не хотите так же, слушайте. А коли мне не верите, Семена Петровича спросите.

Баба побледнела, перекрестилась и попятилась.

— Так где ж воду-то брать?

— Подальше отсюда. Колодцев в станице хватает, и кипятить не забудьте. Руки мойте с золой чаще, и о том всем, кого встретите, расскажите. Дело шибко серьезное.

Она кивнула, подхватила пустые ведра и быстро засеменила прочь.

Мы снова взялись за веревку, успев вымочить руки. Я выругался и велел Леньке лицо руками не трогать. Потом достал оставшийся при мне штоф со спиртом. И мы протерли им руки, как смогли.

Минут через десять со стороны улицы послышался топот копыт. Подъехал атаман Строев с двумя казаками. Хмурый, поди недовольный, что от дел оторвали.

— Григорий, — начал он еще издали, — что за переполох ты тут поднял? Дежнев ко мне влетел, будто пожар случился.

— Хуже пожара может выйти, Гаврила Трофимович, — ответил я, не отпуская веревку. — Пожар-то сразу видать. А эта дрянь, ежели всю станицу потравит, то помирать станем без дыму и пламени. Пять дворов уже слегли, и все воду брали отсюда.

Строев спешился, подошел ближе, глянул в ведро, потом на меня.

— Точно?

— Точнее некуда, или я совсем мышей не ловлю. У Хромовых и Соколовых все пластом, еще несколько семей туда же. Все пили с Карпова колодца, а Ленька тут тухлятину почуял. Я его нюху доверяю, да и сам разобрал кажись.

Атаман наклонился, принюхался и поморщился.

— Пакость-то какая…

— Если сейчас не перекрыть колодец, день-два, и вся станица сляжет. Зараза быстро разойдется. Не верите мне, поговорите с Семеном Петровичем. Он у Соколовых был, может, уже еще к кому пошел проведывать.

— А сам чего думаешь?

— К колодцу никого пускать нельзя. Как закончим дно шарить, крышку наглухо гвоздями приколотить до поры. А лучше караул поставить хотя бы на день-два. Дурней у нас хватает, оторвут на раз, да и напьются.

Он кивнул, мол, продолжай.

— Еще нужен приказ по станице: воду брать с других колодцев и все равно кипятить хорошенько. Пока за руки не здороваться, не лобызаться лишний раз, по гостям не шариться. Хотя бы седмицу, чтобы зараза улеглась и дальше не разносилась. Потом все как прежде будет.

Один из казаков тихо присвистнул.

— К больным без нужды не ходить. Руки с золой мыть чаще, по нескольку раз на дню. Особенно после нужника и перед едой.

— Всю станицу под замок посадить задумал? — хмуро спросил Строев.

— Хочу, чтобы живыми остались. Что за зараза, непонятно, но народу выкосить может знатно. Так что не страшно дома посидеть и потерпеть. Уж куда проще, чем на нужнике преставиться.

Егор Баранов хохотнул, но, поймав суровый взгляд атамана, сглотнул.

— Добре, Федор, останешься здесь. Никого к колодцу не подпускать. Это приказ. Егор, со мной поедешь к правлению, людей подымать. Эх, как назло, еще и Гудка все никак в себя прийти не может.

— А чего с ним? — спросил я то, что давно хотел.

— Да кто ж его знает? — пожал плечами атаман. — Худо стало Дмитрию почитай месяц назад или более. В докторской лежит. Семен Петрович только руками разводит. Нутро у него шибко тянет. А я покуда без писаря вынужден быть, сил уже нет, скорей бы выздоровел.

— Ну дай-то Бог, — сказал я, а сам подумал, не аппендицит ли там у Гудки. Надо потом с Петровичем поговорить.

Строев полез в седло.

— А ты, Гриша, тут?

— Мы с Ленькой еще пошарим. Надо же понять, что там такое.

— Осторожней только. В сам колодец лезть не вздумайте.

— Не дураки, чай.

Строев хмыкнул и тронул коня, поспешив к правлению.

— Давай, Ленька, еще раз по кругу, только медленно, — сказал я, подтягивая веревку.

Сначала опять одну дрянь доставали. Ил, щепки, какая-то раскисшая тряпка, от которой жутко воняло.

— Тьфу, чтоб тебя, — выдохнул Греков, отворачиваясь. — Тут не колодец, а выгребная яма какая-то.

— Веди дальше, не бурчи. И не спеши, Леня.

Он буркнул что-то себе под нос, и крюк продолжил прочесывать дно. Потом зацепился, можно было бы подумать, что за корень, но откуда ему взяться на дне колодца?

— Есть! — сказал Греков и потянул сильнее. — Кажись, держит!

Я сразу вцепился в веревку.

— Не рви так. Тяни потихоньку. Если сорвется, до ночи тут с тобой куковать будем.

Веревка натянулась, и мы стали осторожно поднимать что-то неведомое наверх.

— Ох ты ж мать… — Ленька побледнел. — Гриша, там точно что-то есть.

— Тяни давай, — сказал я и оглянулся.

Шагах в десяти от нас уже собиралась толпа любопытных. Бабы шептались вдоль Карпова плетня, казаки вытягивали шеи. Федор, оставленный Строевым, рявкнул:

— Назад, сказано же! К колодцу не лезть!

— Да мы и не лезем, — огрызнулся кто-то из толпы. — Поглядеть-то можно?

— Поглядите сейчас, — пробормотал я.

Крюк показался из воды. На нем болталось черное вздувшееся тело.

Сначала я даже не понял, что это. Ком мокрой шерсти, раздутое брюхо, вытянутые лапы. Потом тварь развернуло, и показалась кошачья морда. Это была дохлая кошка, уже распухшая от воды.

— Господи помилуй! — завизжала какая-то баба за плетнем.

Мы вытащили кошку и бросили на землю. Завоняло так, что глаза защипало. Тут Ленька согнулся, его вывернуло прямо рядом со срубом.

— Руки, Леня! — сказал я. — Лицо не трогай.

Быстро плеснул спирта, растер свои руки и достал чистую тряпицу, тоже смочил и подал Грекову.

— На, утрись. И руки хорошенько протри.

Толпа загомонила, перебивая друг дружку.

— Черная! — причитала какая-то бабка. — Черная кошка в колодце! Да это ж порча!

— Колдовство это, — подхватила другая. — На воду навели, чтобы вся улица сгинула!

— Да может, сама свалилась, — неуверенно сказал седоусый Степаныч. — Кошка она дурная, где лазит…

— Сама? — взвизгнула старуха. — А крышка на колодце для кого лежала? Карп завсегда крышкой закрывал! Сама она крышку подняла, что ль? Думай, чего мелешь!

— А ты мне тут, Танюха, рот-то не затыкай! — огрызнулся казак.

Толпа зашумела, словно только этого галдежа и не хватало.

— Тихо! — крикнул я. — Тихо, станичники!

Я ткнул пальцем в сторону колодца.

— Это дохлая кошка, а не черт с рогами. Вода от нее испортилась, потому люди и хворают. Сейчас кошку уберем, колодец заколотим. Воду будете брать в других местах и кипятить, руки мыть с золою. Кто с животом маяться желает да семью свою угробить, тот может и дальше сырую воду хлестать.

— А кто ее туда кинул?

— Разберемся, — сказал я. — Сейчас главное, чтобы никто больше этой воды не пил и хворых в Волынской не прибавилось.

— Свой бы такого не сделал, — буркнул тот же голос из толпы.

Я повернул голову, пытаясь понять, кто там такой горластый, но не разобрал. Лица мелькали разные.

— А кто тогда? — спросила баба с коромыслом. Та самая, которую я раньше от колодца отогнал. — Не сама ж она прыгнула, верно говорят.

— Да кто-кто… — послышался голос. — Понаехали тут всякие иногородние. Им-то что? Земли, может, мало? Вот нас выжить и хотят.

— Верно! — тут же выкрикнул кто-то, и толпа снова загудела. — Земли наши им подавай! Сами-то голь перекатная, а туда же!

— На выселках их сколько уже? — сказал еще один. — Сегодня кошку в колодец, завтра курени палить станут.

Я напрягся.

Вот оно. Та самая искра, от которой сейчас полыхнуть может.

— Это они воду портят! — снова выкрикнули из толпы. — Чтоб нас изжить!

— А ну пойдем да спросим с них! — поддержал кто-то. — Пускай ответ держат за такое дело. То, по правде, будет!

Несколько казаков уже начали выбираться из толпы. Еще немного, и эти дурни рванут на выселки. А учитывая, что почти все при оружии, дел наворотить смогут немало.

Если сейчас не угомонить этих правдолюбов, себе мозги запудривших, будет погром дворов иногородних на выселках, а может и кровь прольется.