Глава 8 · Мелкие радости и заботы

Змея? В октябре?

По уму в такое время им уже нору искать и в спячку укладываться. Но сейчас было тепло почти по-летнему, вот у гадов все сроки и съехали.

Инстинкт, видать, подсказывал твари, что холода все равно скоро придут. Вот она и полезла туда, где сухо и тихо. Под школьную печь, скорее всего.

— И где же она? — спросил я, отодвигая Ваньку Тетерева в сторону.

— Дык под лавкой! Последний раз к печи тикала, и под лавку потом! — выпалил Пашка Осокин. — Я сам видел, Гриша, во какая она, большущая!

Он развел руки так широко, будто в нашу школу огроменный удав заполз.

— Так, ребятня назад!

— Мы тоже поможем! — тут же сунулся Ванька. — Мы не боимся… Ну почти.

— Поможете тем, что всех казачат во дворе удержите, — отрезал я. — И чтоб ни одна любопытная моська в дверь не лезла. А не то нос прищемлю. Поняли?

Ванька сперва надулся, но потом, видать, сообразил, что его вроде как главным назначили, и даже подбородок задрал.

— Понял, — важно кивнул он и повернулся к ребятне. — А ну, слыхали все? Назад!

Вышло у него не сразу. Любопытные дети толпились у крыльца, вытягивали шеи, спорили, кто видел змею первым, и чуть друг другу на плечи не лезли.

Пришлось повысить голос:

— Кто шагнет в сени, тому уши надеру. Змея и ядовитая может быть. Кому жить не надоело? Брысь с крыльца!

Гаркнул я так, что даже Штерн вздрогнул. А на мальцов подействовало как надо.

Карл Робертович стоял у двери и поправлял рубаху, очки и растрепавшиеся волосы. Сейчас он больше походил на первогодка-студента. Видать, со змеями ему прежде дела иметь не доводилось.

— Она, Григорий, появилась совершенно внезапно, — сказал он, пропуская меня внутрь. — Я как раз объяснял детям задачу. И вдруг крик. Сначала подумал, что мышь.

— Ну, Карл Робертович, насмешили. Кто ж из волынских мальчишек мыши испужается?

Он пожал плечами, и мы вошли в класс.

Пахло мелом, чернилами и легким дымком от подтопленной печи. Я было подумал, зачем ее топили, а потом вспомнил: у класса печь смежная с жилой частью учителей. Может, Мария Петровна готовила чего.

Лавки стояли криво, было видно, что ребятня, когда выскакивала, не особо смотрела под ноги. Хорошо хоть стены на месте.

Я прищурился, осматривая пол.

— Чем ловить будем? — спросил Карл Робертович и быстро огляделся. — У меня такого опыта нет, может, ведром?

— Давайте, — сказал я и взял метелку, стоявшую в углу. — Держите ведро наготове и вперед не лезьте, ради Бога.

— Разумеется, Григорий.

Змею я заметил не сразу. Обходил класс, заглядывал под лавки, в углы, к печи сунулся. Потом вдоль стены мелькнула зараза: темная, тонкая, не особо крупная, но шустрая. Была бы щель под печью, она бы туда и юркнула. Но щели, видать, не нашлось, вот тварь и металась меж лавок.

— Вон она, Карл Робертович.

— Гриша, это точно не обычный уж?

— Мне почем знать.

И правда не знал, так вышло, что ни в этой жизни, ни в прошлой такая тварь мне не попадалась.

Змея юркнула под вторую лавку, а я подошел ближе, стараясь при этом не топать. Доски чутка скрипнули, и гадина отреагировала мгновенно, перебравшись под следующую.

— Карл Робертович, вон эту лавку, — сказал я почти шепотом. — Приподнимите, только спокойно, без рывков.

Учитель взялся за край, а я стоял наготове, будто древний охотник с копьем. Только вместо орудия смертоубийства в руках была жиденькая метелка.

Ничего не вышло, потому как змея, почуяв неладное, тут же метнулась к печи.

— Твою ж… — выдохнул я и в последний миг хлопнул метлой поперек ее пути.

Она зашипела, вытянулась, и дернув головой из стороны в сторону, стала искать обход.

— Кажется, Гриша, она сердится.

— Вижу, Карл Робертович. — Хмыкнул я.

За дверью в этот момент кто-то ахнул и я, не оборачиваясь, рявкнул:

— Ванька!

— Я тут, Гриша! — отозвались снаружи.

— А ну брысь во двор, уши надеру!

Змеюка нашла щель между неказистым сундуком и стеной, юркнула в нее.

— Если туда залезет, будем до утра выкуривать, — сказал я.

— Что делать-то?

— Сейчас пуганем, Карл Робертович.

Я осторожно сунул метлу сбоку, не пытаясь попасть по твари. Просто пошерудил в щели. Змея дернулась назад, как я и рассчитывал, но вместо того, чтобы уйти в сторону, рванула, атакуя мой сапог.

Я отскочил в сторону, едва не снеся лавку за спиной. Змея проскользнула мимо и понеслась к двери.

— Ведро, быстрее! — крикнул я.

Карл Робертович, надо отдать ему должное, не растерялся. Шагнул наперерез ей и успел поставить ведро перед ее башкой на дно. А я подскочил и прижал гадину к полу концом метлы.

— Ведро сверху, — сказал я. — Переворачивайте.

— На нее?

— Ну не на меня же, Карл Робертович!

Учитель сглотнул и с опаской опустил ведро. Змея дернулась, забилась о жесть и зашипела.

— Все, Гриша? — спросил он.

— Ну почти.

Я вытащил из-за пояса нож и плоской стороной клинка поддел край ведра. Нужна была крышка. Взгляд зацепился за сбитый квадратный щиток.

— Вон ту дощечку подайте, Карл Робертович.

Учитель нагнулся, протянул ее мне. Я стал медленно подсовывать дощечку под край ведра. Змея внутри снова забилась, металл глухо зазвенел.

— Тихо, гадина, — пробормотал я.

Еще немного, и вся конструкция оказалась у меня в руках. Змея внутри шевелилась, скреблась, но выбраться уже не могла. Ощущения так себе, особенно когда не знаешь, чем укус этой твари грозить может.

Карл Робертович облегченно выдохнул.

— Сладили, — сказал я.

— Григорий, признаюсь, — учитель, поправив очки, посмотрел на ведро, на меня и вдруг рассмеялся, — такого урока естествознания у меня еще не было.

— Зато детям будет чего вспомнить, — ответил я, удерживая змею в ведре на вытянутых руках. — Главное, чтобы повторить не вздумали.

У меня с собой был мешок. Переложил туда гадину, вскочил на Сапсана, и отъехав от станицы примерно на версту, выпустил ее в небольшой овраг.

На обратном пути я поймал себя на мысли, что давно не занимался любимым делом. Нет, стрельбу, рукопашку, тренировки и все прочее я тоже любил и по возможности не пропускал. Но фотография была чем-то иным. Эдаким чудом, от которого становилось как-то спокойнее что ли.

Видать, ребятишки, высыпавшие из школы после змеиной тревоги, засели в памяти. Захотелось запечатлеть их для истории.

Я вспомнил свои школьные фотографии из прошлой жизни. Ряды одинаково причесанных мальчишек и девчонок, учительница в центре. Кто-то обязательно моргнет, кто-то состроит рожицу. А фотка в первом классе у меня, помнится, была с широкой беззубой улыбкой, доводила до смеха любого, кто брал ее в руки.

Потом такие старые фотографии годами лежат в альбомах. Достанешь бывает, глянешь и с теплотой вспомнишь, как оно было в детстве.

Времена нынче не те. Каждому ученику по карточке я сделать не смогу. На всех не напасешься. Но одну общую фотографию вполне можно. И ребятню порадовать, и Штернам на память оставить.

Я заскочил к нам на баз, подъехал к сараю и нагрузил Сапсана всем необходимым для фотографии. Так-то все у меня было в сундуке, но не стану же я еще и фокус с появлением вещей из воздуха показывать. Леденец из-за пазухи вытащить можно, а вот фотографический аппарат с треногой уже лишнее.

— Карл Робертович, — сказал я, заходя в класс. — А давайте вас с учениками снимем.

— В каком смысле снимем? — не сразу понял он меня.

— На фотографический аппарат, карточку сделаем.

Карл Робертович замер, потом поправил очки.

— Неужто всех разом?

— А как же. На каждого я стекол не напасусь, да и времени уйдет пропасть. А вот одну общую фотографию можно. Это ведь у вас первые ученики новой школы⁈ Если дело сладится, каждый год такие карточки делать станем.

Карл Робертович задумался, потом улыбнулся, открыл дверь и громко позвал:

— Мария Петровна! Идите сюда, пожалуйста!

Она, видимо, у печи возилась. Может, и правда готовила чего, потому вышла с полотенцем в руках. Штерн тут же рассказал ей нашу задумку, и через пару минут все вокруг закрутилось.

Многие мальчишки про такой аппарат и не слыхали. Только глазами хлопали да рты открывали, переводя взгляды с меня на преподавателей. Один Ванька Тетерев важно рассказывал, что у него такая карточка уже имеется. Мол, было дело, Гриша его с Кузькой фотографировал.

Мария Петровна оглядела ребятню и всплеснула руками.

— Да они же у нас после змеи все как чертенята! Их приодеть да причесать нужно.

— Ничего страшного, — сказал я. — Даже живее выйдет, по-настоящему, что ли.

— Нет уж, так дело не пойдет, — строго сказала она и взяла все в свои руки. — Хоть лица умоем и волосы причешем.

Ребятня дружно застонала.

— А ну цыц, — сказал я. — Хотите на фотографии получиться, слушаться Марью Петровну, шагом марш!

Во дворе организовали целый конвейер умывания и причесывания чубов возле двух тазов с водой. Я в этом участия не принимал, готовил аппарат и все потребное.

Лавки вытащили во двор. Самых младших и низкорослых посадили спереди, тех, кто повыше, поставили сзади. Я несколько раз передвигал самых переростков, чтобы кадр вышел получше.

Карл Робертович поначалу встал сбоку. Мария Петровна рядом, в темном платье.

— В центр, господа учителя, — сказал я. — Вам в центре место.

Они встали как надо. Перед ними орава казачат, за спиной белая стена школы с застекленными окнами.

И тут во двор вошел батюшка Василий. Не знаю, были ли у него занятия по слову Божию или просто к Штернам по своим делам направлялся, но попал он вовремя как раз на наше ответственное мероприятие.

— Что у вас тут за столпотворение? — удивленно спросил он.

— Фотографироваться будем, батюшка! — радостно сообщил Ванька. — Становитесь к нам!

Батюшка посмотрел на меня возле треноги с аппаратом, на темную палатку рядом и на ребятню с горящими глазами.

— Кхе-кхе, ну уж нет, — сказал он, поглаживая бороду. — Вы без меня вот это вот все.

— Да чего вы, батюшка, — улыбнулся я. — Для памяти же, дело хорошее.

— Память у человека в душе, Григорий, — спокойно ответил он. — А эти ваши хотографии, прости Господи, дело мутное. Не скажу, что грех, но что-то от лукавого в этом имеется.

— Батюшка, так ведь портреты же рисуют.

— Портрет пишет человек, а тут я не пойми перед чем стоять должен. Еще и не шевелиться, словно истукан какой.

Ребятня прыснула, но, уловив грозный взгляд батюшки, быстро стихла.

— Добре, — сказал я. — Тогда хоть благословите, чтобы никто не дергался.

— Это можно, — согласился он и осенил нас крестным знамением. — Только не балуйте лишку.

— Слушать сюда, казачата! — гаркнул я. — Как скажу, нужно будет замереть. Никто не чешется, не моргает нарочно, нос не ковыряет и соседа не дергает. Ежели из-за кого пластину испортим, Мария Петровна целую седмицу будет с утра до ночи заставлять буквы выводить на чистописании.

— А если нос зачешется? — спросил Осокин.

— Ежели уже чешется, говори сейчас, проще отрезать, чтобы не мешал.

Я улыбнулся, но он воспринял всерьез и обеими руками схватился за нос.

— Руки опусти, Паша, — сказал я. — Вот так и стой.

Первую пластину, конечно, испортили. Кто-то на заднем ряду не выдержал и склонился, стараясь шею к аппарату вытянуть. Зря я, видать, птичку им пообещал.

Я выдохнул, сдерживая желание выдать любопытным по подзатыльнику.

— Сейчас будет последний раз. Ежели и опять пластину испортите…

Я оглядел казачат таким взглядом, что они сразу все поняли.

— Поняли, поняли, Гриша! Будем стоять! — загалдели с разных сторон.

Во второй раз должно было выйти лучше. Солнце уже слегка клонилось, свет стал мягче, тени не такие резкие. Я снял крышку с объектива, отсчитал про себя четыре секунды и закрыл.

— Все? — шепотом спросил Карл Робертович, который все это время стоял прямо, будто на параде.

— Пока не знаю, сейчас глянем.

Дети, конечно, восприняли это по-своему. Сорвались с мест, подняли шум и понеслись по двору. Чуть палатку мне не снесли, когда я в нее заходил. Пришлось гаркнуть и после этого подглядывать уже никто не решился.

Когда на стекле начал проступать снимок, я и сам замер.

Этот миг во всем процессе мне нравился больше прочего. Сначала мутные пятна. Потом лица, стена, лавки, фигура Карла Робертовича, рядом Мария Петровна, строгая и спокойная.

И вся наша ватага казачат.

Пашка все-таки умудрился выпучить глаза, будто снова змею увидел. Ванька стоял важный, плечи расправил. У одного мелкого рот приоткрыт. Другой глядит в сторону, но терпимо. Для первого школьного снимка сойдет.

Я вынес пластину показать Штернам. Карл Робертович взял ее осторожно, двумя руками, боясь уронить.

— Удивительно, — тихо сказал он.

Мария Петровна глянула и улыбнулась.

— Они тут все как живые.

— Так они и есть живые, — сказал я. — Мы с вами одно мгновение этой жизни сейчас и поймали.

— Григорий, я бы хотел оставить этот снимок в школе, — сказал учитель.

— Для того и делал, Карл Робертович. Только аккуратно. Я потом отпечаток подготовлю побольше, а эту пластину пока берегите.

— А мне можно сделать также? — тут же спросил Осокин, вынырнув сбоку.

— Тебе? Можно, как подрастешь, сам фотографом стать можешь, коли захочешь.

— Да?..

— Да, — подтвердил Штерн. — Только для этого, Паша, учиться нужно хорошо. Математику знать и другие науки. Химию, например.

— А энто что за зверь такой? — удивленно спросил он.

Мы со Штернами переглянулись и от души рассмеялись.

* * *

Через несколько дней я снова зашел в школу и едва не присвистнул.

На стене, на самом видном месте, висела фотография. Выше нее только распятие и портрет государя.

Наше творение под стеклом в аккуратной рамке, отлично сработанной: углы подогнаны ровно, дерево зачищено, по краю выведен легкий незамысловатый узор.

— Это вы сами? — спросил я Карла Робертовича.

— В юности увлекался столярным делом. Отец считал, что мужчине вреда от умения руками работать не будет, — он смущенно кашлянул.

— Мудрый у вас отец.

— Он был строгий, — вздохнул учитель. — Но, пожалуй, да, мудрый.

Дети на снимке весело смотрели в кадр. Учителя тоже вышли замечательно. Вот так мы и запечатлели первых учеников в этих стенах. Ребята вырастут, разъедутся кто куда, а память останется на годы и годики.

— Хорошо вышло, Карл Робертович, — сказал я.

— Благодаря вам, Григорий.

— Да что вы, — покачал я головой. — Благодаря школе. Я только объектив вовремя снял да обратно накинул.

Штерн улыбнулся и не стал перечить, глядя на снимок.

Домой вернулся уже под вечер.

Дед, накрывшись буркой, сидел в любимом кресле и потягивал трубку под навесом возле бани. Аленка и Даша Дежнева хозяйничали в горнице у печи. Хотя Даша теперь жила в доме Сомовых, днем все равно часто крутилась у нас, помогала Алене, потому как та была в интересном положении.

Рукава у Аленки закатаны, тесто ставит, похоже. Даша рядом капусту шинкует ловко, залюбуешься.

— О, явился фотограф наш, — сказала Аленка. — Накормить тебя или ты опять где-нибудь у Штернов перехватил?

— Чаю попил, но от перекуса отказываться грех, — ответил я, снимая Папаху.

Даша тихонько хихикнула.

— Сегодня про карточку эту в школе уже вся станица талдычит, — сказала Аленка. — Казачки почитай все сходили глянуть. Даже у кого дети не учатся, и тем интересно, что за диво такое. Про Змея Горыныча, которого богатырь Гриша метлой гонял да ведром в полон, взял, тоже бают.

Дашка не выдержала и захохотала.

— Мели, Емеля, твоя неделя, — махнул я рукой.

Аленка хмыкнула, стряхнула муку с рук, обтерла их рушником и вдруг охнула.

— Ой, прости, Гриша! Совсем я запамятовала. Тебе ведь еще пару седмиц назад почту привезли.

— Мне?

— Тебе. Я тогда на полку положила, а потом закрутилась и вот…

Она потупила взгляд и сразу полезла к полке с образами, достала оттуда увесистый сверток в серой оберточной бумаге, чуть помятой по краям.

— Никак книга? От кого интересно? — спросил я.

— Не знаю. Там было что-то написано, да я не разобрала, твоя же почта.

Я сел к столу, развязал бечевку и осторожно развернул бумагу. Внутри и правда оказалась книга. Небольшой томик, слегка потертый по уголкам. На обложке золотыми буквами было вытиснено: «М. Ю. Лермонтов».

И сразу потянуло едва заметным знакомым запахом. Такими тонкими духами пахло от Наташи в тот вечер, когда она сунула мне в ладонь записку и попросила не читать при отце.

Я замер. Думал ведь, что все уже куда-то улеглось, рассосалось. Летний Ставрополь, городской сад, белые астры, Наташины серые глаза. Столько с тех пор навалилось и перемололось, что романтическая дурь должна была как пробка из бутылки шампанского вылететь.

А вот и нет, не совсем, по крайней мере.

Сердце все равно забилось быстрее. Я раскрыл книгу и увидел на полях карандашные пометки. Почерк я узнал сразу, он был именно Наташин, аккуратный, слегка в наклон.

— Это книга, Гриша? — охнула Дашка.

— Она, Даша, она, — ответил я. — Стихи Лермонтова, тут и про Кавказ должно быть немало.

Аленка бросила взгляд на меня, потом на книгу и улыбнулась понимающе.

— Хорошая, стало быть, почта к тебе пришла.

— Выходит, что так, — пожал я плечами и улыбнулся, сам толком не понимая.

Книга ощущалась так, словно Наташа прислала кусочек своей размеренной жизни. Где можно сидеть у окна, читать Лермонтова и делать карандашные пометки на полях.

Только моя жизнь была совсем другой. О какой поэзии тут рассуждать, когда лошади не кормлены, да и по хозяйству дел полон рот.

Я аккуратно закрыл томик и глянул на темнеющее небо за окном. Воздух пока еще держался теплым, но желтая и красная листва повсюду уже подчеркивала глубокую осень. А там и зима не за горами.

Ночь вышла неспокойная. Книга с поэзией Михаила Юрьевича, что Наташа мне прислала, никак не шла из головы. Потом вспомнил про Остапа с Бажецук. Потом про Афанасьева, от которого давно не получал весточки. Не случилось ли с ним чего худого, не дай-то Бог.

К утру голова была тяжелая, будто и не спал.

Позавтракали кашей, которую нам сегодня Пелагея Колотова принесла. Кухарила она у мальчишек, и с Аленкой и сговорились, что сегодня на ней обязанность нас с дедом покормить.

Сейчас Пелагея Ильинична как раз возилась у печи. Я собирался обиходить лошадей. До зарядки оставалось примерно полчаса, а спать все одно не хотелось. Вышел во двор и услышал топот у ворот.

Через миг во двор влетел Пашка Осокин. Запыхался малец, пока несся, и теперь жадно хватал ртом воздух.

— Гриша! — выдохнул он и согнулся, уперевшись ладонями в колени. — Там… там беда!

— Что стряслось-то? — шагнул я к нему.

— Меня матушка отправила, а ее вроде как доктор. Она на нижний конец ходила, к Хромовым… Все ж помнят, как ты Федьку малого от хвори выходить помог. Вот и велела бежать к тебе. Сказала, что Прохоров поди должон знать, чего делать.

— Что у Хромовых-то стряслось?

— Так слегли они всем семейством, Гриша! И сам Федот Хромов, и баба его, и ребятня. Животы крутит, рвет, на горшок бегают без удержу, жар у них сильный… Лежкой лежат, аж серые все уже.

Пелагея Ильинична замерла, держа ведро в руках.

— Господи, спаси и сохрани… — прошептала она и перекрестилась.

— Может, грибов каких нажрались? — спросил я, надеясь еще, что паникуют напрасно.

— Да кабы только они! — мальчишка охнул и затараторил:

— У Руденко тоже, а еще у кузнеца нашего Соколова двое лежат. Малые совсем плохи. Потом у вдовы Сухаревой старуха ее подняться не может. Да еще у старого Карпа вся семья мается. Там и доктор наш Семен Петрович крутится. Мама спросила, надо ли кого на помощь, вот он и кликнул тебя хотя бы Хромовых глянуть, сам не успевает он ко всем.

Ох, погано все это пахнет! Лишь бы не эпидемия дизентерии или холеры, не дай Бог, а то что-то больно уж по симптомам похоже…