Глава 7 · Знакомство с иногородними

В следующий момент я увидел, как два мужика-лапотника машут кулаками прямо посреди дороги. Оба были навеселе, причем поддали, судя по всему, знатно. Один, широкомордый, с рыжей бородой, сильно щурился. Под глазом у него распухал фингал. У второго была рассечена губа, кровь уже измазала бороду и ворот рубахи.

Но расходиться эти орлы явно не собирались. Рыжий широко замахнулся, второй увернулся, споткнулся о собственную ногу, едва не сев при этом в грязь, но все-таки ткнул противника куда-то в плечо.

Мой мерин Сапсан недовольно фыркнул. Я придержал его на расстоянии, лезть в пьяную драку не стал, конечно же. Откуда ж мне ведомо, кто тут прав, кто виноват, хотя по пьяни это не особо-то и важно.

Мужики тем временем снова сцепились, потолкались и наконец разошлись в стороны, тяжело дыша. Стояли, согнувшись, уперли руки в колени, и хватали воздух ртами, как рыбы на берегу. Перегар от них шибал даже на изрядном расстоянии.

— Здорово дневали, богатыри, — сказал я. — Гляжу, у вас тут веселье в самом разгаре.

Оба медленно повернули ко мне головы. Рыжий моргнул, пытаясь сфокусироваться здоровым глазом. Второй сплюнул кровь рассеченным ртом и сощурился с подозрением.

— Ты чьих будешь? — спросил он хрипло.

— Григорий Прохоров, местный, из Волынской, — я даже удосужился приветливо кивнуть, хоть вежливость изображать тут было особо не перед кем. — Ехал вот к вам на выселки познакомиться. А тут, гляжу, кулачный бой в самом разгаре. Вона как гостей встречаете…

— Это мы… это мы не встречаем так. То ж… того… промеж себя, — не слишком-то разборчиво промямлил оправдания рыжий.

— Да это уж я понял, — я дружелюбно улыбнулся ему в ответ, помаленьку снимая напряжение у всех присутствующих. — Подскажете, кто у вас тут за старшего?

Спрашивать, из-за чего они сцепились, я не стал. Еще вспомнят причину ссоры и опять заведутся, начнут мутузить друг дружку. А мне снова сидеть да ждать без толку, «любуясь» на это неумелое пьяное безобразие.

Они переглянулись, зачесали затылки, мучительно размышляя.

— Так это! Андрей Михалыч у нас за главного, — наконец выдал рыжий итог тяжелых размышлений.

— Какой такой Андрей Михалыч?

— Бабушкин его фамилия, — подсказал второй. — Писарь, который.

— Писарь? — удивился я. — У вас на выселках даже писарь свой имеется?

Оба мужика оживились, будто даже протрезвели на миг.

— А то! — рыжий горделиво упер руки в боки и выкатил грудь колесом. Правда молодецкой удали это ему не прибавило, учитывая грязный внешний вид и пьяное покачивание.

— Он раньше волостным писарем был, то бишь правой рукой волостного старшины! — сообщил рыжий.

— Власть тогда имел большую, почитай, над дюжиной сел да деревень, — добавил второй с уважением. — Люду к нему ходило немало. Кому бумагу справить, кому прошение написать, кому дело какое обтяпать, чтобы гладко вышло. Ну и вестимо подарки ото всех охотно принимал.

— Подарки-то, наверное, старшине носили, а не писарю? — уточнил я.

Мужики сперва уставились на меня, а потом заржали. Тот, что с разбитой губой, так затрясся, что аж капельки крови полетели в стороны. А рыжий от смеха закашлялся и схватился за ушибленный бок.

— Эх, казачонок, — сказал он, отсмеявшись. — Молод ты еще! В энтих бумажных делах совсем ничегошеньки не понимаешь.

«Уж вы, лапотники, в бумажных делах будто бы понимаете, — с сарказмом подумал я. — Скорей всего и неграмотные вовсе, а уж гонору-то на четверых хватит!»

— Старшина-то выборный! — охотно пояснил второй, важно подняв указательный палец. — Раз в три года на волостном сходе его выбирают. Из мужиков, кто зажиточней прочих да уважение имеет. Последним был у нас Антип Степаныч, справный хозяин, да и промеж людей честный. Только грамоты не разумел вовсе. Так вот энтот писарь Бабушкин и был при нём. И обтяпывал с бумагами все, как сам хотел. И про выгоду свою не забывал.

— Весело вы жили, как я погляжу.

— А то! — согласился рыжий, не уловив насмешки. — Еще как весело! Только потом ревизор нагрянул. Такой, говорят, въедливый попался, спасу нет. Андрей Михалыч хотел все на Антипа Степаныча свалить, мол, старшина велел, старшина подписал. Да мы с мужиками всем миром за него встали. Сказали, не мог он такого учинить, потому как читать да писать не умел. А мзду брал тот, кто дела с бумагами ворочал.

— По справедливости вышло, — добавил второй. — И пусть Бога благодарит писарь, что не в Сибирь в колодках пошагал, а сюда к нам старшим поставлен.

— То есть ваш нынешний старший, если по-простому, ссыльный взяточник? — удивился я.

Мужики снова переглянулись.

— Ну да, — сказал рыжий после недолгой паузы. — А чего такого-то?

— Ну как сказать… Впрочем, ладно… — махнул я рукой. Не объяснять же этим недоумкам, почему для меня такая ситуация не выглядит нормальной. Они привыкли к другим порядкам и правилам.

— Добре, благодарю за рассказ, мужики. Показывайте, где живет ваш писарь.

Рыжий повернулся и махнул рукой в сторону дома, стоявшего чуть в стороне от дороги.

Я поглядел туда. Дом был свежий, с еще не до конца просохшими стенами, но крыша уже была покрыта. Рядом торчали колья под будущий плетень.

— Вон его хата, — сказал второй. — Ему первому поставили.

— С чего такая честь, он же по вашим словам уже чуть ли не каторжанин, хоть и грамотнее прочих.

— Так старший же, — снова удивился моей непонятливости рыжий. — Куда ж ему без хаты? Да и Андрей Михалыч деньгами платил, вот наши строить и подрядились. И даже казаки с Волынской тоже помогали.

— Волынские? — я приподнял бровь.

— А чего им не помочь, коли серебром платют? — сказал второй. — У Андрея Михалыча деньга водится. Небось, с прежних времен припрятал еще. Ревизор-то, видать, не все выгреб.

— Спасибо, просветили, — поблагодарил я их еще раз и тронул Сапсана.

Заехал в еще не огороженный двор указанного дома, заваленный обрезками жердей и пучками соломы. Спешился, привязал Сапсана к вбитому у крыльца колу и постучал в дверь. Через минуту-другую за ней кто-то недовольно зашаркал.

— Кого там еще принесло?

— Григорий Прохоров, из Волынской, — ответил я. — К Андрею Михайловичу Бабушкину.

Дверь приоткрылась. Хозяин непонимающе вытаращился на меня.

Андрей Михалыч оказался высоким, худым и каким-то нескладным. Лет ему было под сорок, может, меньше, но сутулость добавляла возраста. Волосы зализаны на аккуратный пробор, нос длинный и острый, губы тонкие.

Я едва не хохотнул. Вылитый старик Шапокляк, только сумочки с крысой не хватало. Идеальный писарь с сатирической картинки и шаржей. На своем месте человек, как говорится.

— Чего тебе? — спросил он, разглядывая меня поверх очков. — Хлеба прикупить? Лошадь напоить? Так это не ко мне.

— Ни то ни другое, Андрей Михалыч. Хотел познакомиться, мы ведь соседи, можно сказать. Я ж из Волынской.

— Соседи? — он скривился.

Видать, не особо ему хотелось что-то обсуждать с недорослем.

— Ежели ты по пустякам пришел поговорить, то у меня времени на то не имеется. Может, когда в другой раз, — сказал он и уже собрался закрыть дверь.

— Чего ж сразу по пустякам? Нужно понять, кто у нас тут по соседству поселился, что делать планирует, по каким вопросам, если станется, обратиться можно. Ну или чем помочь.

Писарь удивленно поднял бровь. Глаза его за стеклами очков стали внимательнее.

— И откуда ж ты такой умный да молодой взялся? Где говорить так научился?

— Жизнь научила, Андрей Михалыч. Да и люди умные попадались.

— Хорошо, давай познакомимся, раз уж так. Проходи.

Внутри хата оказалась куда опрятнее, чем я ожидал. В углу нарядные образа, под ними лавка, стол застелен чистой скатертью. На полке стояли книги и связки бумаг, чернильница, перья, ножичек для очинки. Все ровно, как в канцелярии, только без казенного запаха. Из печи тянуло щами. На лавке возле окна сохли две выстиранные рубахи.

— Один живете? — спросил я, не заметив в доме женских или детских вещей.

— Один, — коротко ответил он. — Прибирает тут одна девица из наших, кашеварит. За плату, конечно.

— Это хорошо, что есть кому помочь.

Он кивнул, а потом, задумавшись, сказал:

— Жена у меня была и детишек двое. Три года как померли, мор тогда сильный прошел, многих покосило.

— Царство им небесное, — только и сказал я.

Андрей Михалыч перекрестился.

— Садись, коли пришел, да говори толком, что тебя интересует.

Я сел напротив.

— Расскажите про переселение. С чего бы оно вдруг? Люди-то откуда?

Писарь поправил очки.

— Так кто откуда. Воронежские, курские, орловские. После того как мужику волю дали, вопросов по земле стало много, а ее, как всегда, не хватает. Без земли-то что за свобода? Да и с худого надела как семью кормить, когда семеро по лавкам? Вот и предложили мужикам переселяться. Знаю, что не только на Кавказ, но и в другие места, где народу меньше живет. Государь такое переселение поддерживает, на время от подати освобождает. Вот те, кто лучшей доли для себя да семей своих хочет, и решаются попробовать.

— И много таких переселенцев в наши края планируют определить?

— Ну Кавказ-то большой, про все не скажу, а сюда… Если начальство не передумает, то на будущий год не меньше сотни семей придет, — сказал он, чуть оживившись. — Может и больше даже, я такое слыхал. Но это уже к сезону пашенному, а не перед зимой, вестимо. А мы только первые ласточки, как говорится.

— Сто семей? Не мало! Строительство-то, гляжу, у вас бодро идет.

— Пока погода позволяет, надо спешить. Зима, сам знаешь, ждать не будет. Изгороди да сараи какие уж после сладим, а пока надо хаты под крышу подвести. Уже сейчас сохнет долго, дожди слишком часто. Нам бы по уму в мае сюда приехать, но как уж есть, — развел он руками.

— Хлеб сеять будете?

— Мужики к этому делу привычные. Огороды еще, да и сады, думаю, будут. Только не сразу, на то время нужно.

Мы поговорили о разном. За сады языками зацепились больше остального. Мне было интересно узнать, есть ли среди переселенцев специалисты по этому вопросу. Мало ли, ведь Тетеревой помощь знающих людей не помешает. Но Бабушкин и сам толком не мог ответить на этот вопрос, решили этот разговор перенести на потом и ближе к весне поднять.

— Еще у меня одно дело, Андрей Михалыч. Фотографический аппарат имеется. И ежели вам когда понадобится карточку сделать для отчета, для начальства или просто на память о первых днях вашего обустройства, обращайтесь.

— Фотография? И что, прямо здесь? — он удивленно моргнул.

— Угу. Стекла, химия, аппарат. Дело, конечно, непростое, хлопотное, но, если желание будет, дайте знать.

— Дорогое удовольствие? — писарь поправил очки на переносице.

— Недешевое, — ответил я спокойно. — Потому и предлагаю не каждому встречному. Как надумаете, сговоримся по-соседски.

Я намеренно давал ему понять, что знаю о богатстве бывшего писаря. Дескать, Бабушкин человек зажиточный и может себе такое развлечение позволить. Нищему крестьянину фотографию предлагать смысла никакого не было.

— Это… занятно, — произнес он, побарабанив пальцами по столу.

— Может, когда и сделаем, — сказал он после паузы. — А пока забот по хозяйству много. Хорошо хоть добрых людей, что готовы помочь хватает.

А я вспомнил, как те два буяна на дороге поминали батраков, нанимавшихся к писарю на работы. Да и среди казаков охочие люди подработать сыскались.

— Я же в прежние времена бумагами почитай по целой волости ведал, — продолжил Бабушкин. — Ни чета теперешним двум писулькам. Там что ни день, то новая волокита. И всем всё дай вовремя. Казенная палата одно требует, полицейское начальство другое, крестьянское присутствие третье. То виды на урожай подавай, то движение народонаселения, то число рогатого скота и лошадей, то подати, то недоимки.

Он разошелся и даже с лавки поднялся. Прошел к полке, ткнул пальцем в связку старых бумаг.

— А еще рекрутские списки, поставка лошадей в войска, розыск всяких людей, от беглых до государственных преступников, сведения о нищих, отчеты о пожарах, прошения мужиков. Даже жалобы старост на крестьян. И везде сроки, печати, подписи, нужное слово подбери. Ошибешься, где, и тебя же первым за шиворот возьмут, да к ногтю.

— Интересная служба у вас была.

— Служба как служба, — сказал он и вдруг запнулся, будто понял, что сболтнул лишку.

О своих грехах, впрочем, Андрей Михалыч не сказал ни слова. Ни про ревизора, ни про старшину, ни про подарки. А я и не стал показывать, что кое-что уже знаю.

— У вас в станице кто бумагами ведает? — вернувшись за стол, спросил Бабушкин будто бы невзначай.

Я сразу понял, что своим длинным носом он уже вынюхивает, можно ли куда здесь свои умения пристроить.

— Дмитрий Антонович Гудка, — сказал я. — Он всей станичной канцелярией ведает. Толковый вроде, другого покамест не слыхал про него. Вот правда, расхворался он что-то, как осень пришла. Сейчас в докторской у Семена Петровича уже очень давно, почитай как несколько седмиц.

— Гудка, значит, — повторил Андрей Михалыч. — Ну, пущай выздоравливает ваш Дмитрий Антонович.

Он чуть покачал головой и улыбнулся, но больше ничего не сказал. А я понял, что ответ его вполне устроил. Видать, обрадовался, что в здешних краях не встретит коллегу-конкурента. Гудка хоть и грамотей, но до такой хитрой канцелярской крысы ему уж точно далеко.

Я уже собрался было уходить, как на крыльце он меня остановил.

— Ты это, Григорий, заходи ежели чего, чаю там попить, поговорить. Гляжу, с тобой есть о чем побеседовать, хоть и годков тебе еще немного. Все-таки теперь соседи, как-никак. Жить с казаками надо в мире и согласии. А то пока что-то не всегда складывается…

— А что казаки, Андрей Михалыч? Как вас приняли?

— По-разному, — ответил он. — Есть кто и помогает, совет даст. Несколько человек на стройку нанимались, без них бы тяжко было. А так по-разному выходит, Григорий, по-разному, — уклончиво ответил он, слегка замявшись.

Я понял, что до открытых конфликтов пока не дошло, но неприязнь между нашими и пришлыми уже имелась. Учитывая настроения в Волынской и разговоры среди казаков, удивляться тут было нечему.

Главное, чтобы со временем все сгладилось и из-за чьей-нибудь дурости беды не вышло. У наших казаков в таком случае разговор будет короткий.

— Добре, — кивнул ему. — Поеду я, Андрей Михалыч. Бог вам в помощь.

Я отвязал Сапсана, проверил подпругу и вскочил в седло. Бабушкин стоял на крыльце и щурился из-за своих очков.

После общения стало понятно, что человек он непростой и с ним ухо востро держать надо. Ушлый проходимец, оторванный от прежней кормушки. Может еще одумается и встанет на путь истинный, но с подобными людьми такое случается редко. Обычно ищут, где бы еще чего отхватить. Хотя записывать его в негодяи я не спешил. В жизни по-разному бывает. Вдовец, детей потерял, глядишь, на новом месте за голову решит взяться. Ладно, поживем, увидим.

Я велел Сапсану двигать обратно к Волынской. Мерин пошел охотно.

Стройка у новопоселенцев не прекращалась. Стучали топоры, в соседнем дворе что-то пилили. Бабы по хозяйству хлопотали, а мужики торопились приготовить жилье к скорой зиме.

Я ехал неспешно и поглядывал по сторонам. Как быстро все-таки человек меняет все вокруг себя. Глядишь сейчас на это новое поселение и не скажешь, что совсем недавно тут была пустая земля, где мы наших кабардинок пасли.

Надо будет с дедом поговорить и с Гаврилой Трофимовичем, разузнать, как все складывается. Да еще Дмитрий Антонович вспомнился, когда Бабушкин о нем спросил.

Вот же черт. Дед ведь говорил, что Гудка захворал почитай сразу, как мы с Остапом Вороном ушли. А это было уже больше месяца назад. Он, конечно, не молод, но вроде как крепкий был. Интересно, как там Гаврила Трофимович без него со всеми бумагами управляется?

Погода сегодня стояла замечательная, словно и не октябрь на дворе. Солнце днем припекало почти по-летнему. Не жарило, конечно, как в августе, но согревало хорошо. Ветра нет, милое дело, воздух такой, что хоть ложкой хлебай. Бабье лето, похоже, вступило в свои права. С запозданием, но лучше поздно, чем никогда.

Дорога скоро вывела к станичным огородам, а там и к первым куреням. Ехать я решил через школу. Недавно ведь вспоминал про Штернов. Как ни крути, к появлению этой школы я руку свою приложил, потому, наверное, и ответственность чувствую.

Повернул к беленому зданию и невольно улыбнулся. Выглядела она все так же, даже будто стала краше. Выходит, Карл Робертович за порядком тут следит, как и должно.

Возле школьного двора было тихо. Видимо, занятия сейчас шли. Люди сказывали, что и Карл Робертович, и Мария Петровна за порядком следят так, что муха без разрешения лишний раз не пролетит. Причем голоса особо не повышают. Дисциплину сумели обеспечить не криком, а уважением к себе — это талант большой. Далеко не каждый учитель так может.

Когда я подъехал, внезапно поднялась непонятная суета. Правда, к моей персоне она никакого отношения не имела, просто так совпало. Сначала распахнулась дверь, из нее с шумом и гамом начали выскакивать ребята. Кто-то смеялся, кто-то спорил, а один малец так размахивал руками, будто улететь собрался.

Сапсан взволновано зашевелил ушами. Я спешился, привязал его и поспешил узнать, в чем дело.

На крыльцо вышел Карл Робертович без сюртука. Очки сползли на край носа и грозились упасть. Он пытался что-то втолковать детям, но те, что меня удивило, слушали его плохо.

Ребята меня увидали и затараторили наперебой. Ванюша Тетерев кинулся первым, за ним сосед, Пашка Осокин.

Следом за ними повернулись еще несколько голов.

— Гриша! — завопил Ванька.

— Да говорите толком, что стряслось-то?

— Змея! Гриша, у нас змея в школе завелась! Змеюка настоящая!